Она глубоко вздохнула и стала одеваться. Задуманное не казалось ей теперь чем-то страшным или жестоким – она просто-напросто не могла поступить иначе. Приводя в порядок платье и прическу, она чуть виновато улыбалась, в точности как ее сын, когда нашалит. Она простилась с Арманом, а он теперь больше никогда ее не покинет. Они будут постепенно стариться вместе, рядышком, мирно, без лишних историй и вдали от Истории. Она даст ему урок, покажет, на что способно его любезное человечество, когда, в свою очередь, отдастся своей страсти. Эту идеальную даму никто и никогда не мог скомпрометировать, ее репутация остается незапятнанной, как ни мучит она тех, кто ее любит, и он, навек в нее влюбленный, размышляя перед смертью, тоже как-нибудь исхитрится найти ей оправдание: обвинит во всем имущие классы, общество, среду. Получится не очень-то красиво, но ему ли не знать, что не бывает страстной любви, которая хоть в чем-то не нарушит хороший тон и правила приличия.

– Мне мерещилась одобрительная улыбка Дики. Я вспоминала его совет: “Бросьте и вы свою бомбу. Действуйте с той же позиции, что и он, – с позиции эмоционального любовного экстремизма. Хотя вы не находите, что он слишком правый? Не надо забывать: левее анархистов есть еще нигилисты. Есть мы”.

Нельзя сказать, что у нее сложился четкий план, скорее то был просто импульс женской натуры.

Арман лежал на кровати с закрытыми глазами, словно дожидаясь, когда к нему вернется его тело. Она избегала смотреть на него – все-таки было немножко неловко. Но ее защищала броня безусловного внутреннего одобрения и поощрения, и в каждом биении сердца она ясно слышала гнев и ярость.

– Если бы в мое время, Перси, у женщин хватило сил взбунтоваться, как я, мы все могли бы избежать кровавых ужасов наступившего нового века. Мне представлялось, что я веду женщин на восстание против храмов абстрактных идей, где отправляют культ разума среди отрубленных голов и самые высокие душевные порывы оборачиваются предсмертной агонией.

Вдруг сэр Перси Родинер преобразился, в нем появилось что-то вульгарное. Он, как блатной, сощурил глаз, цинично улыбнулся, будто намекая на своей богатый жизненный опыт и знание женщин, и излишне грубым, развязным тоном, как девственник, спрашивающий у первой в жизни проститутки “Сколько?”, сказал:

– Короче говоря, вы выдали его полиции.

– Не будьте полным идиотом, Перси, – возразила леди Л. – Подумайте, какой бы вышел скандал. Он бы все рассказал, и я была бы уничтожена. Помню, меня охватил какой-то задор и очень новое для меня чувство, что у меня есть некая миссия. Что-то очень похожее на чувство гражданского долга, которое проснулось во мне впервые. Если помните, то было время первых выступлений суфражисток, и я уверена, если бы то, что я сделала, стало известно, мое имя вошло бы в историю наряду с первыми феминистками Англии.

Арман открыл глаза и медленно встал. С кровати упала кружевная роза, он поднял ее.

– Вот драгоценные четверть часа, которые могут дорого мне обойтись, – сказал он.

– Уйти прямо сейчас было бы безумием, – сказала леди Л. – Тебе надо остаться здесь на два-три дня. Обыскивать мой павильон никто не посмеет. Ни в коем случае. Да и ключ от него всего один. Пусть уляжется суматоха, уймется полиция. Все думают, что ты уже далеко. А когда все утихнет, ты спокойно сядешь в Вигморе на поезд. Это единственный выход.

Он подумал, поигрывая розой:

– Отлично рассчитано, Аннетта. Какой у тебя трезвый, холодный ум.

– Еще бы! Недаром ты твердил мне о пользе логики и здравого рассудка.

Он рассмеялся и пощекотал себе розой подбородок:

– Браво.

– А теперь я оставлю тебя, дорогой. А то мое отсутствие заметят. Надо взглянуть, что там происходит. До завтра. И будь спокоен. На этот раз, я уверена, все будет хорошо.

– Я тоже. И вообще… знаешь… – Он пожал плечами. – Наша жизнь… что твоя, что моя… Таких людей, как я, всегда найдется немало. Может, я не увижу торжество своих идей, но это ничего не значит, кто разбрасывает семена, не обязательно увидит жатву. Главное, чтобы жатва состоялась. А она состоится.

Леди Л. вздрогнула. Тут он прав. Таких людей, как он, всегда находится немало. И жатва состоится. Сколько миллионов голов под косу? Наступающий двадцатый век обещал стать веком кровавой жатвы.

– Верно, – сказала она. – Мы не считаемся. Двое погибнут, зато будет спасен миллиард. Одних китайцев миллионов триста. Не сомневаюсь, жатва будет знатная.

У нее дрогнул голос. И она быстро отвернулась, чтобы он не увидел ее слезы. “Слезы, – подумала леди Л., поднося к глазам платок, – все равно что уличные девки, сорок лет в школе иронии и ледяного английского юмора не научили этих потаскушек хоть какой-то сдержанности”. Она видела, что бедняжка Аннетта еще колеблется, еще робко противится. Но ничего другого не оставалось. Спасти мир она не могла, но могла хоть немного помочь ему. Ну а в остальном… Человечеству придется найти себе другого простачка.

Она пошла к двери и тихонько вышла в парк. Уже светало. Тишину нарушал только лай собак, провожавших луну. Она немного постояла с закрытыми глазами, прижимая руку к груди и словно окаменев, а потом вскрикнула и снова ворвалась в павильон:

– Быстро, Арман!

– Что случилось?

– Они идут сюда. Полиция! Быстрее! Господи боже мой!

На лице его, как всегда в минуты опасности, появилось насмешливое выражение, будто его жизнь была пылинкой в глазу, от которой надо побыстрее избавиться, и презрительным тоном, с дерзкой небрежностью, которая так подходила к его придворному костюму, сказал:

– Вот черт! Ну хоть пристрелим несколько мерзавцев.

– Нет!

Она стала озираться, как будто что-то искала, остановилась взглядом на мадрасском сундуке и после секундного колебания сказала:

– Давай скорее сюда!

Она подбежала к сундуку, повернула ключ в замке, приподняла тяжелую, обитую медью крышку и, заглянув внутрь, облегченно вздохнула – места хватит, в самый раз!

– Прячься быстро! Я уведу их. Да скорей же, скорей!

Он повиновался, но не спеша, не теряя достоинства, все так же держа в одной руке розу, в другой – пистолет. Она схватила мешочек с драгоценностями и кинула ему. Он посмотрел на нее с восхищением:

– А я чуть не забыл! О, мы с тобой совершим еще много великих дел!

Она нежно ему улыбнулась, особой, нежной с налетом жестокости улыбкой леди Л. Тогда-то она и выработала эту улыбку, которой вскоре было суждено стать знаменитой. Помахав Арману рукой, она закрыла сундук на три поворота ключа и медленно вышла.

Поэт-лауреат вскочил с кресла и широко раскрытыми глазами уставился на причудливый сундук, словно сошедший со страниц восточных сказок, и на утонченную английскую леди, зябко кутавшую плечи в шаль, которая стояла перед этим сундуком с ключом в руке.

– А дальше? Что вы сделали дальше?

– Ну что, я вернулась на бал. Вы же помните, я обещала танец герцогу Норфолкскому. Пришла полиция. Естественно, ничего не нашла. Я много танцевала, выпила много… очень много шампанского. Не смотрите на меня так сурово, Перси! Да, я здорово выпила. Наверно, даже напилась. Но ведь и было от чего.

– А в павильон вы вернулись?

– Иногда сложно быть одновременно женщиной и светской дамой.

– Когда же вы вернулись в павильон, Диана?

– Перестаньте голосить, Перси, я это терпеть не могу. Говорю же, я здорово выпила. И у меня как-то вылетело из головы.

– Вылетело из головы?!

– И вообще мы вскоре уехали из Англии, мужа, как вы знаете, все-таки назначили послом. Да, все в итоге кончилось хорошо. Наш сын стал, как и полагается, герцогом Глендейлом. Англичане его очень любят, и он прекрасно справляется со своим делом. Внуки Армана весьма преуспели в жизни. Подумайте только, Энтони скоро станет епископом, Роланд – министр не помню чего, Джеймс – директор Банка Англии. Да вам это и так известно. Жалко, он этого не видит. Я очень помогала им. Мне надо было дать ему урок. Если подумать, может быть, стоило бы посвятить во всё семью. Я уверена, они помогли бы мне перенести его отсюда. Ведь скоро выборы. Если вскроется, что я сделала, консервативной партии не оправиться от этого удара.

Сэр Перси наконец решился протянуть руку к тяжелому приземистому сундуку, похожему на шахматную ладью из гигантского набора.

– Вы хотите сказать, что он все еще… что вы так и не…

Леди стояла под портретом своего кота Тротто, который командовал бригадой легкой кавалерии в Крымской кампании; его морда была написана поверх благородного лица лорда Реглана; презирая пушечные ядра, он размахивал зажатым в хвосте флагом с крестом святого Георгия. На него приветливо поглядывал попугай Гавот, чей желтый клюв и перья заменили на портрете физиономию и мундир Веллингтона при Ватерлоо. Обезьянка Потешка сражалась на Бородинском поле в кителе старика Кутузова. Пекинес Понго показывал свою голову народу на гравюре с Робеспьером, а молодой Бонапарт склонял над убитыми солдатами клювик кроткой волнистой попугаихи Матильды, которая никогда (в отличие от императора) никому не причинила ни малейшего зла. Леди Л. с гордо поднятой головой, улыбаясь, стояла в окружении своих верных друзей. Бессловесность никогда не мешала им понимать и любить ее. Осудить ее могли бы только те женщины, которым никогда не приходилось спасать своих сыновей от вершителей Истории, или те, что способны любить не одного-единственного в жизни, а разных мужчин.