Сначала тишину сменил шепот, потом послышались возбужденные голоса, и наконец зазвучала музыка, и восковые фигуры ожили. Даже те, кто еще до этого брутального интермеццо намеревались покинуть праздник, теперь сочли своим долгом остаться, чтобы не посрамить пресловутую британскую флегму и помочь хозяйке праздника выйти из затруднительной ситуации. Они танцевали, словно не видя распластавшегося на ступенях мертвого монаха с недоуменным выражением в широко раскрытых глазах.

Леди Л. приподняла подол платья, переступила через тело и поднялась в свои апартаменты. Пробежала через спальню, будуар, бельевую и выбралась на черную лестницу. Там никого не было, но слышался топот слуг по коридорам и доносились голоса из кухни; одна из горничных рыдала, другая истерически смеялась, ее пытался успокоить лакей с сильным лондонским акцентом. Она сбежала по лестнице и очутилась на заднем дворе. Но не прошла и несколько шагов, как увидела на залитых лунным светом каменных плитах какую-то скрюченную фигуру. Должно быть, Саппер попытался спуститься с четвертого этажа по водосточной трубе, но сорвался и вот теперь лежал, в последний раз выбитый из седла, а рядом с ним валялся его стек. Она немного постояла над освещенным бледной луной телом, потом снова подхватила подол и бегом помчалась к павильону.

Глава XV

Глава XV

Ночь в бешеной пляске трепала ее синюю мантилью, облака неслись по небу, словно заразившись ее смятением. Она бежала по седой от лунного света каштановой аллее, мимо пустых мраморных скамей и статуй, оживавших на миг от прихотливой игры теней и света; со стороны пруда слышался лай собак, а позади, будто преследуя ее по пятам, надрывалась музыка – оркестр заиграл “Предрассветный чардаш” Ладоша, звенели степные мадьярские тамбурины. Ее гнал почти животный страх явиться слишком поздно, не застать Армана, сердце стучало так, что кажется, содрогался весь парк. Она свернула на тропинку меж розовых кустов, колючие ветки царапали ей руки, цеплялись за платье, высокие каблуки мешали бежать, и она проклинала их по-французски. В конце концов она сняла туфли и бросилась босиком к павильону, нацелившему свой темный шпиль на Большую Медведицу.

На столике в изголовье кровати догорала оплывшая свеча, на стене подрагивала тень Армана. Он стоял посреди комнаты с пистолетом в руке, напряженный, как хищный зверь в засаде, ей это было хорошо знакомо, именно таким он не раз являлся ей во сне, и она, беззащитная, ожидала, что зверь вот-вот прыгнет, но ничего не происходило; даже лицо его напряглось, к чуткой настороженности примешивалась ледяная ирония; пистолет был направлен прямо на нее, так что ее внезапно кольнула мысль, что он и ей не до конца доверяет и ее остерегается.

– Это было обидно, – сказала леди Л., – после всех доказательств любви, которые я ему дала.

Поэт-лауреат испуганно посмотрел на нее.

Пиковые дамы все так же мрачно буравили его черными глазами, треснувшее зеркало над кроватью похабно ухмылялось, чувство грозящей опасности нарастало с каждым щелчком невидимого маятника; ему чудилось что-то зловещее, притаившееся в темном углу. Лицо леди Л. в короне седых волос оставалось невозмутимым, рука властно сжимала трость, в глазах плясали веселые искорки.

– Да, я сразу почувствовала, что он настороже и не совсем мне доверяет. А я и в самом деле была готова или, если угодно, способна на все, чтобы удержать его. Не знаю, что руководило мною больше: любовь или же ненависть к сопернице, к этой шлюхе по имени Человечество, которой он так преданно, так беззаветно служил. Он смотрел на меня холодно, отстраненно, насмешливо, как будто… да, как будто видел меня насквозь, и это задевало меня за живое: если его милашка воображает, что я сказала свое последнее слово и уступлю его ей, то она ошибается. Пусть он готов на что угодно ради ее прекрасных глаз и ничто его не остановит, но и я тоже знаю, что такое безграничная страсть, и я ей это докажу. Как-никак, неплохую школу прошла. Арман был так хорош в придворном костюме из белого шелка – белое ему очень к лицу, – и такое в нем было… благородство, иначе не скажешь; да и лицо осталось таким молодым и прекрасным, несмотря на все ужасные, ужасные испытания, которые он пережил за годы тюрьмы, что я не сразу бросилась в его объятия, а на миг застыла, пораженная сходством: на меня как будто смотрел мой сын.

Сэр Перси Родинер содрогнулся:

– Это чудовищно, просто чудовищно.

– Вы ничего не смыслите в экстремизме, мой друг, – несколько раздраженно сказала леди Л. – И даже не представляете себе, что такое страсть. Так чем брюзжать, лучше бы поучились. В нем горело пламя несокрушимой любви, и отдать другой эту силу и эту красоту, да, красоту… было просто немыслимо. Каждая любящая женщина поняла бы меня. Мне уже было не так важно оставить его себе, как не отдать сопернице.

– Арман, послушай…

– Потом, потом. Где Саппер?

– Он мертв.

– Как?! Что ты говоришь?

Он весь сжался, и черты его исказило такое страдание и смятение, что в ней опять затеплилась надежда: может, он наконец признает себя побежденным.

– Я бы уехала с ним вместе или догнала его через несколько дней, мы были бы только вдвоем, как когда-то в Женеве, могли бы отправиться в Турцию или в Индию – туда, где этот… Тадж-Махал; после всего, чего я от него натерпелась, он был просто обязан подарить мне капельку счастья.

Леди Л. покачала головой, вспоминая ту неисправимую Аннетту, упрямую девчонку, которая, несмотря ни на что, мечтала о счастье вдвоем, романтичной гондоле и всесильной любви. Она так и осталась все той же субреткой с розово-голубым сердечком, королевой уличных танцулек… Однажды кто-то, кажется, другая великосветская дама, баденская принцесса Алиса, сказала леди Л. по поводу трагедии в Майерлинге[34]: “Ну, знаете, любовь… оставим это для бедных”.

Арман посмотрел на кособокую свечку, которая словно глядела на него, и печально улыбнулся еле теплившемуся огоньку.

– Бедный Саппер. Без него будет еще труднее… Славный был парень. Ну да ладно.

Только и всего: что значила смерть товарища по сравнению с человечеством. Он вытащил из кожаного мешочка горсть украшений и рассмеялся:

– Вот растяпа! Черный день для толстосумов. Зато мы теперь сможем действовать. Этого хватит по меньшей мере на год.

Она закрыла глаза. Ей было хорошо известно, что значит это “мы”. Это значит “никто”. Да еще Свобода-Равенство-Братство в котелке и с усами, которые придут за ним, наденут наручники и отведут на гильотину. “Как странно, – подумала она, – стоит благородной гуманной идее не в меру разрастись, как она превращается в скудоумие”.

– Хватит, чтобы снабдить дюжину летучих групп и разослать их по всей Европе.

– Да, милый. Это будет чудесно.

– Начнем с Вюртемберга – там кипят студенческие волнения. Важно показать людям, что мы наносим удары, когда и где захотим. Трусы забьются в норы, а слабых всегда привлекает сила. Устроим серию покушений от Елисейского дворца до Ватикана. Фарколо прав: только большой пожар может рассеять мрак.

– Надо срочно кого-нибудь убить, – сказала она.

Но юмор до него не доходил. Это был безнадежно серьезный человек, и несовершенство мира его чистая душа воспринимала как личное оскорбление. Он прямо создан был для грандиозных работ по оздоровлению общества, которые приводят или на костер инквизиции, или на должность великого инквизитора. Но если не вслушиваться в слова, то сам голос его, на ее беду, был столь пылким и мужественным, что действовал магнетически.

Она села на кровать и стала снимать чулки. Раздевалась и холодно, с вызовом смотрела на него: по крайней мере, вот этого ее соперница никак не могла ему дать. Платье скользнуло на пол, и скоро она осталась совершенно нагой, лишь волосы украшала мантилья и красная кружевная роза. Арман колебался. И не выпускал из руки пистолет – видимо, все еще не конца ей доверяя.

– У нас нет времени.

– Так поспеши, – нетерпеливо сказала она.

Он наклонился к ней, обнял за плечи… Она мгновенно, безоглядно поддалась желанию и застонала, вряд ли понимая от чего: от горя, мстительного торжества или от счастья, какого больше никогда не будет. И никогда не вырывалось у нее столько нежных и грязных слов вперемешку со вздохами.

– О, нечего кривиться, Перси! Должна же я объяснить вам, как сама докатилась до терроризма. Иначе вы осудите меня слишком строго. А впрочем, из всего этого можно вывести мораль. Мой друг доктор Фишер, который читает такие прекрасные проповеди, не преминул бы это сделать. Например, вот что значит жить без Бога, как мы с Арманом, быть преданными здешнему миру и заслужить проклятие за то, что искали только счастье земное. В этом мы с ним оба грешны, каждый по-своему. Мир тогда превращается в джунгли. Выходит, что ради счастья человечества или своего собственного позволено все. Нечему обуздать нашу страстную, уничтожительную жажду жизни. Вот видите, еще не все потеряно, и я, возможно, тоже присовокуплю к своей истории поучительный конец. Да нет, я вовсе не смеюсь над вами. Просто допустим, что я нигилистка. Правильно Дики говорил. Анархисты – слишком робкие люди, у них не хватает духу идти до конца. А в страсти, в экстремизме всегда нужно идти до конца и даже еще чуть дальше. Иначе и на вас найдется экстремист похлеще. Мне по сердцу нигилисты. Хотя бы в одном Арман был прав: свобода – высшее благо. И я наконец-то освобожусь от тирана. На этот раз это я преподам ему урок терроризма и предоставлю вдоволь времени, чтобы обдумать его…