Бедняга попятился и попытался спрятаться за спиной леди Л., он едва дышал, лицо взмокло от пота, даже глаза, казалось, утопали в маслянистой жидкости.

– Знаете, это уж слишком, меня всего трясет. Это же тот самый судья, который засадил меня на три года за оскорбление Короны после демонстрации во время юбилея королевы… И он еще сказал, что точно меня где-то встречал. Такие потрясения не для моего слабого сердца, я ничего не вижу, перед глазами туман, чуть не помер от страха. Нельзя же так со мной… Я, как-никак, последний во всей Англии анархист, других не осталось, меня надо беречь.

В бильярдной зале Арман мило беседовал с тремя восхищенными дамами, одна была наряжена Марией-Антуанеттой, другая – Жанной д'Арк, а третья – Офелией или, может, Джульеттой. И каждой, с раздражением подумала леди Л., лет на двадцать больше, чем их героиням. Наконец Арман отделался от них и подошел к ней. Они вместе вышли на освещенную террасу и остановились на краю тьмы. Позади них поднимал волны смеха и возгласов веселый, быстрый, женственно-мягкий вальс, такой легкий, будто бы насмехался над всеми земными тяготами.

– Все готово?

– Я оставила сумочку в спальне. Там мои драгоценности. Второй этаж, последняя справа дверь. Забери их. Там целое состояние, хватит на целый год убийств. Но не грабь никого больше. Это слишком опасно.

– Разве мадам не хочет, чтобы ее лучшие подруги остались без своих сокровищ? Разве это не весело?

– Очень весело, дорогой, но нельзя же все время смеяться.

Леди Л. подставила лицо и грудь ночной свежести, надеясь, что прохлада несколько успокоит ее.

– Арман, Арман, неужели тебе никогда не хотелось хоть немного пожить для себя?

– Все время хочется, но надо держать себя в узде.

– Не хочется быть счастливым?

– Я бы рад, но мне для этого нужна компания.

– Сколько там жителей на земле? Миллиард? Или два?

– Погоди, они скоро дадут о себе знать, и ты точно узнаешь, сколько их на свете.

– Можешь забрать драгоценности. Ограбить всех моих гостей. Но оставь хоть сколько-нибудь для себя. Давай уедем на время куда-нибудь вместе. В Турцию, в Индию…

– Нет, ты никогда не поймешь, что такое любовь.

В его голосе прозвучало отчаяние. Леди Л. вспомнила, что говорил ей единственный настоящий анархист из всех, кого она знала: “Ваш любовник – визионер. Он из самой старинной на земле благородной породы неисправимых идеалистов. Его родословная восходит к королю Артуру и странствующим рыцарям, искателям Святого Грааля, и ему кажется, что он нашел эту святыню в «Анархии» Кропоткина. Они там во времена волшебника Мерлина тоже убивали всех подряд, правда, драконы тогда были другие. Стремление к абсолюту – вещь любопытная, но довольно опасная: она почти всегда ведет к кровавой резне. Это один из тех страстных поклонников человечества, которые в один прекрасный день в состоянии любовного аффекта уничтожат предмет своей страсти. – Да, милый Дики, вы правы, тысячу раз правы, но он так красив! – Ну так закажите Больдини его портрет в виде лунного Пьеро, а с оригиналом поступите разумно”.

Однако ни эти насмешливые доводы, которые она научилась запускать, как шарманку, чтобы заглушить глубинный безутешный голос самой жизни, ни искусно скроенное обличье, которое она пыталась сделать своей второй натурой в надежде забыть истинную, первоначальную, ни обезоруживающее вранье – ничто больше не могло пересилить потребность захватить, удержать, взять себе красоту, которая устремлялась к другой, к сопернице, имевшей миллионы безымянных лиц… И она вдруг с такой силой ударила веером о каменную балюстраду, что он сломался.

– Пойдем отсюда.

Глава XIV

Глава XIV

Держась обеими руками за подлокотники кресла, сэр Перси Родинер настороженно озирался по сторонам: должна же быть веская причина, по которой леди Л. привела его сюда. Было бы крайне нежелательно, чтобы его увидели в таком месте. Где-то, скорее всего за зловещей ширмой с пиковыми дамами, помещались невидимые часы, и после ужасных историй с террористами, бомбами и убийствами казалось, что мерное, неумолимое тиканье предвещает нечто фатальное, что часовой механизм вот-вот сработает и все это непотребство взлетит на воздух. Что-то скандальное, сомнительное, непристойное ощущалось во всей обстановке, которая, как ни противься, будила нездоровое любопытство, склоняла к определенного рода фантазиям. Взять хоть украшавшие стены откровенно скабрезные картины: белокурые женщины с обнаженной грудью, быть может, даже англичанки, как ни оскорбительно подобное предположение, томно обмирающие в объятиях смуглых усачей где-то на берегах Босфора; рисунки, для которых слабоват эпитет “смелые”; парочка так называемых французских гравюр, в детали которых лучше не всматриваться; чернокожие всадники, похищающие слишком уступчивых белых красавиц; любовные сцены на разных широтах – в мчащихся по снегу тройках, на классических итальянских балконах в столь же классическом лунном свете, – заряжавшие эротикой сам воздух в павильоне. Поэт-лауреат сидел с неприязненным видом, а леди Л. смотрела на него и явно потешалась, что коробило его еще больше. Однако вся эта мишура ничего не стоит, что же за тайное сокровище она здесь прячет? Что именно требуется с помощью сэра Перси куда-то перенести из павильона, которому грозит – и, как он теперь убедился, поделом – неминуемый снос? Единственным полотном, имевшим товарную ценность, была картина Фрагонара – купание одалисок. Для поэта-лауреата стало новостью, что Фрагонар писал также на восточные сюжеты, он думал, что его бесстыдство ограничивалось Францией.

– Не знал, что вы коллекционируете такую… э-э… дребедень, – сухо заметил он.

Леди Л. играла концами наброшенной на плечи испанской шали и что-то разглядывала с нежной улыбкой. Сэр Перси проследил ее взгляд: он был направлен на портрет в роскошной позолоченной раме: полосатый котище в матроске с синим воротником и берете с красным помпоном. Какой, интересно, кенарь или попугайчик займет место его собственной физиономии, когда она пополнит галерею усопших любимцев, грустно подумал он.

– Некоторые из собранных тут вещей дороги мне как память. А павильон скоро снесут, вот я и хотела, чтобы вы помогли мне перенести их в другое место. – Она капризно тряхнула головой, сэр Перси отлично знал этот жест. – Я провела тут изрядную часть своей жизни, и эта, как вы говорите, дребедень всегда верно служила мне. Помогала мечтать, вспоминать.

“Как же странно, – подумала она, едва веря сама себе, – как странно очутиться здесь теперь, в глубокой старости, спустя шестьдесят, да, целых шестьдесят лет, и знать, что от прежнего ничего не осталось, все исчезло и бал окончен”. Между тем она до сих пор явственно слышала звуки чардаша, видела кружащиеся под люстрами пары и цыганский оркестр из скрипок и тамбуринов с дирижером, который зачем-то нарядился в раззолоченный австрийский мундир; перед глазами у нее так и стоял кособокий жокей в черно-оранжевом камзоле и картузе, со стеком в руке, вон он, возле открытой двери, в кружке внимательно слушающих его людей. Все они крепко выпили. Среди них сэр Джон Эватт, чья лошадь по кличке Зефир выиграла дерби в тот год.

– Позвольте-позвольте, – говорил Эватт. – Вы утверждаете, что наездником Урагана на последних скачках в Аскоте были вы?

– Я самый, сударь, собственной персоной, – слегка задиристым тоном отвечал жокей.

– И на Сириусе из конюшен Ротшильдов тоже скакали вы?

– Клянусь честью, я! – отчеканил Саппер. – Отличная лошадь – Сириус.

– И вы дважды выиграли кубок на Национальных скачках?

– Так и есть, сударь, дважды, два года подряд.

Трое мужчин, покачиваясь с пятки на носок, холодно разглядывали друг друга.

– В таком случае, сударь, должен сказать вам, что вы явились сюда в костюме Саппера О'Мелли, знаменитого жокея-коротышки, который сломал себе шею двенадцать лет назад на Венсенском ипподроме.

– Совершенно верно, сударь, у вас прекрасная память.

– Этот Саппер – превосходный жокей! – сказал Эватт.

– Полностью разделяю ваше мнение, – согласился Саппер.

– Жаль, что он сломал шею, – сказал Эватт.

– Да, очень-очень жаль, – согласился Саппер.

– Что, интересно, с ним потом случилось?

– О, много разного, сударь.

– Он был самым лучшим, – сказал Эватт.

– Единственным и неповторимым, – согласился Саппер.

– Давайте выпьем за беднягу! – предложил Эватт.

– Давайте! – согласился Саппер.

Тут в беседу вмешался Арман, сочтя, что игра становится опасной. Он отвел Саппера к буфету, где их уже ждал Громов. Он жутко трусил и для поддержания духа пил горячий бульон чашку за чашкой.

– Не могу больше, – сказал он, чуть не плача. – Меня мучает страх, грандиозный, величественный, по-своему прекрасный, но… Прямое действие не для меня. Я всегда пламенно воспевал героическую борьбу за справедливость, всю душу в это вкладывал, но как доходит до дела – меня нет, я теряюсь, пасую. Мое оружие – голос, а не пистолет. Отпустите меня! Я еще на многое способен: могу петь зажигательные песни, поднимать толпы на бой… Но для этого надо по меньшей мере остаться живым. Тут от меня никакого толку, и я, поверьте, лучше послужу святому делу прекрасными стихами, проникновенными песнями и речами. А сейчас я в таком состоянии, что, кажется, скоро умру.