– Мне тоже так кажется, – холодно произнес Арман.

Чашка с бульоном задрожала в пухлой ручке певца, глаза его увлажнились.

– Пора, – сказал Арман. – Начнем с последнего этажа и будем двигаться вниз. А ты, – он повернулся к Аннетте, – следи, чтобы оркестр играл без остановок. Нам нужно сорок минут, а потом приходи в павильон, мы будем там.

– Постарайтесь все же никого не убивать, друзья мои, – попросила леди Л. – От крови остаются пятна.

Она проводила их взглядом – в сиянии тысячи огней, умноженных до бесконечности зеркалами, всех троих быстро поглотила карнавальная толпа, они исчезли, растворились в Истории среди Карлов Великих, Брутов, Чингисханов и Ричардов Львиное Сердце. Леди Л. задержалась на миг перед портретом герцогини Альбы, взглянула ей в лицо и мысленно спросила, что бы та сделала на ее месте. Но божественная герцогиня жила в другое время, ее желания и капризы имели силу закона. А современный мир не приспособлен для любви. Леди Л. вздохнула, легонько помахала рукой портрету и вернулась в бальную сутолоку; она переходила от одного гостя к другому, а за ней увязывались то раздобревший Скарамуш, то обсуждавший биржевые ставки Яго, то сразу несколько Робин Гудов – каждый был рад позабыть рядом с ней о своей одышке или о государственных тайнах. Всюду царило веселье. К леди Л. подошел ее супруг, как всегда довольный всем вокруг и особенно самим собой:

– Поздравляю, Диана, бал удался на славу, сдается мне, это один из лучших, какие мы когда-либо давали, на этом сходятся все гости. Это была блестящая идея. Кстати, Смити заверил меня, что вопрос о после во Франции все еще обсуждается. На его взгляд, вы, с вашим знанием страны, идеально подходите на роль супруги посла. Он обещал замолвить за меня словечко перед королевой, но, судя по всему, ее величество не спешит принимать решение.

– Еще бы, – сказала леди Л., – нашу дорогую Викторию шокирует сама мысль, что кто-то будет представлять ее в Париже. По ее мнению, Париж – нехорошее место.

Их разговор прервало появление длинной цепочки танцоров; крепко держась за руки, они неслись по залам. Леди Л. окружили трое итальянских monsignori, трое молодых аристократов: лорд Риджвуд, лорд Брекенфут и лорд Чиллинг. Лихие юнцы изо всех сил старались поддерживать дурную репутацию, которую их отцы заслужили при Регентстве, и оставаться при этом в рамках, что называется, “рискованного” поведения, то есть слыть дерзкими, но не скандализировать общество; леди Л. была уверена, что их буйство не шло дальше того, чтобы выпить шампанского из бальной туфельки или посетить какую-нибудь девицу, да и то лишь после того, как ее тщательно осмотрит семейный врач. Она со смехом увернулась от них и снова направилась в бальный зал.

Веселье шло на спад. Усталость и шампанское делали свое дело. Австрийский посол, наряженный Талейраном, – Меттерних, верно, перевернулся в гробу! – дремал в кресле; осоловевшего герцога Норфолкского – он же Генрих Восьмой – почтительно поддерживал Эдди Ротшильд.

– Как же так, Диана, вы за весть вечер ни разу не танцевали со мной!

– Сейчас, Банни, сейчас, – пообещала она. – Дайте мне чуточку передохнуть.

Она украдкой посмотрела на итальянские часики, приколотые к носовому платку. Почти три. Сорок минут давно истекли. Музыка к утру стала звучать визгливо и исступленно. Леди Л. подошла к дирижеру, маленькому кругленькому человечку с тараканьими усами и глазами навыкате, и попросила его поиграть еще полчаса. Он вежливо кивнул, не переставая размахивать руками, однако некоторые гости уже покидали бальный зал, она заметила миссис Ульбенкян, жену судовладельца, в костюме Гения красоты, которая довольно тяжело поднималась по лестнице. “Господи, только бы они уже закончили!” Если все обошлось, они уже должны были убраться со своей добычей. Переодевшись в павильоне, они успеют в пять утра сесть на поезд в Вигморе; полиции понадобится некоторое время, чтобы очухаться и начать поиски, так что леди Л. могла выиграть еще несколько месяцев, но она знала: они никогда не оставят ее в покое, она у них в руках, и рано или поздно разразится скандал. Так, может, лучше опередить события и уехать вместе с ними, исчезнуть в ночи, все бросить, устранить, если надо, себя, чтобы не выплыла наружу правда и ребенка, так мирно спящего под лунным светом, никогда не настигло ужасное пробуждение… Но голова ее, несмотря ни на что, была слишком трезвой, чтобы ее удалось заморочить. “Уж не ищу ли я предлог, чтобы сбежать с Арманом?” – подумала леди Л. Она взяла еще бокал шампанского – рука ее дрожала.

И тут на весь дом раздался пронзительный женский крик. Ей почудилось, что от него рухнут стены, однако оркестр только что заиграл с удвоенной силой, стараясь оживить увядающий праздник, так что, похоже, его никто, кроме нее самой, не услышал. Она быстро подошла к главной лестнице, на миг замерла и прислушалась.

Едва войдя в свою спальню на втором этаже, миссис Ульбенкян увидела жокея и францисканца, перекладывающих из шкатулки в кожаный мешочек ее украшения, монах еще держал в руках жемчужное колье. Она отшатнулась и позвала на помощь – это ее крик услышала леди Л. Подбежавшая горничная как раз успела подхватить лишившегося чувств Гения красоты и, в свою очередь, очутилась лицом к лицу с “убийцами”. От ужаса она потеряла дар речи, и только несколько часов спустя удалось добиться от нее чего-то связного. Арман в это время был в соседней комнате. Он выскочил в коридор: ни окаменевшая горничная, ни бесчувственный Гений красоты непосредственной опасности не представляли, поэтому он, жестом позвав за собой сообщников, двинулся к черной лестнице в южной стороне дома, быстро спустился на первый этаж и затерялся в толпе гостей. Все трое могли таким образом преспокойно выскользнуть в парк, но Громов, слишком долго сдерживавший свой страх, на этот раз совсем обезумел. Не помня себя и одержимый одной мыслью – скорей бежать! – он с кожаным мешочком в одной руке и жемчужным колье в другой опрометью кинулся к главной лестнице. Еще и теперь, проснись в нем хоть капля здравого смысла, он мог бы спастись – в зале было шумно, то там, то тут раздавались возгласы и смех, крика никто не слышал, вовсю гремел чардаш. Но вместо того, чтобы спокойно пойти к выходу, злополучный неудачник ошалел еще больше, сначала он заметался – шаг вверх, шаг вниз по ступенькам, а потом прислонился к стене и застыл, словно пригвожденный к месту, с перекошенной физиономией, все так же сжимая в одной руке мешочек, в другой, словно напоказ, жемчужное колье. Весь вид его не оставлял сомнений: вор, пойманный с поличным. Оркестр замолк, танцующие пары остановились, повисла тишина, все взоры обратились на францисканца, сжавшегося у стены, как загнанный зверь.

Наверху мелькнула фигура жокея – он ринулся было за Громовым, чтобы его удержать, но мгновенно сориентировался и дал деру, а трясущегося грабителя скрутили молодой Патрик О'Патрик в костюме конкистадора и сэр Аллан Дуглас, наряженный статуей Командора.

Как только они схватили великого баритона, тот жалко забормотал:

– Я не хотел! Это все они, они заставили меня, они мне угрожали…

Леди Л. поднесла руку к груди – Громов смотрел прямо на нее, и она чувствовала: он вот-вот назовет ее имя, а будь его руки свободны, уже указал бы на нее пальцем. Но тут рядом с ней из толпы гостей выступил Арман и медленным, уверенным шагом стал поднимался по лестнице с пистолетом в руке. Громов увидел его, и лицо его засветилось надеждой; решив, что подоспела помощь, он стал бешено вырываться. Арман сделал еще шаг вверх и в тот миг, когда Громов уже почти освободился, поднял пистолет и всадил ему пулю в сердце. Монах с изумленным выражением на круглой жирной физиономии стал оседать посреди лестницы.

– Дамы и господа, – заговорил Арман громким голосом, – я инспектор французской полиции Лагард. Сюда на бал пробрались скрывшиеся под масками беглые преступники, я вынужден просить вас всех оставаться на местах и соблюдать спокойствие. К сожалению, нам придется проверить личности всех присутствующих. Это не займет много времени. Мои коллеги из Скотленд-Ярда уже арестовали известного анархиста Армана Дени. Но мы знаем, что несколько его сообщников еще находятся здесь. Никто ни под каким предлогом не должен выходить из дома, парк стерегут собаки.

Гости онемели и приросли к полу там, где застала их эта речь, как будто сотни восковых персонажей, сбежавших из музея мадам Тюссо, вернулись на свои места и замерли в живописных позах. Арман невозмутимо взял из рук Громова мешочек и колье, спустился и поклонился леди Л.:

– Мадам, я весьма удручен этим досадным происшествием и сожалею, что не смог его предотвратить. Примите мои извинения. Нам понадобится всего несколько минут.

Он снова поклонился и еле слышно прошептал:

– Жду тебя в павильоне.

С чуть заметной иронией он оглядел напоследок ошеломленные лица гостей и не торопясь, с мешочком и драгоценным колье в руке, вышел на террасу. Леди Л. взошла на несколько ступенек и обратилась к гостям:

– Что ж, сегодня вечером нам выпало, надо признать, весьма неожиданное развлечение, но скоро все, как обычно, уладится. Маэстро, музыку, прошу вас!