В этом смысле Япония является зеркальным близнецом США: крайний Запад и Дальний Восток порождают очень похожие структуры, хотя исходят из полярно различных отправных точек. В США экономика, усиливаясь, пронизывает государственную жизнь, так что государство становится регулирующим придатком экономического механизма; в Японии экономика становится частью государственной жизни. Итог очень похож: сращение государственного и экономического аппаратов. Можно сказать, что верная себе Япония всегда старалась копировать (в своем стиле, разумеется) мирового лидера. Тысячи лет таким лидером являлся Китай, и систематическое подражание приводило даже к таким нонсенсам, как в эпоху Хэйан: в феодальной стране, военизированной и раздираемой феодальными распрями, по примеру Китая военные чины котировались ниже гражданских (как в империи Тан). Затем пришел черед копирования французов и была написана конституция, совсем такая, как у французов. Вслед за этим копировали немцев и создали отличный образец фашизма. В результате войны стало очевидно, что фашизм не самый сильный и тем самым не самый лучший; в войне победили США - и Япония стала копировать паразитическую финансовую экономику США, да так замечательно, что стала паразитом второго порядка, паразитирующем внутри паразита. При всех операциях копирования столь различных образцов строго соблюдалась преемственность власти и зачастую смена образца не сопровождалась никакими внутренними бурлениями. Тоталитарная политическая структура времен второй мировой войны действовала без противоречий на основе “либеральной” конституции 1889 года: продолжал действовать парламент, падали и восходили кабинеты, происходили выборы. Даже переход государства от милитаризованного пронемецкого образца 1945 года к либеральному парламентскому управлению под американским водительством прошел до изумления гладко. Достаточно вспомнить, что написанная офицерами американских оккупационных войск за неделю (!) японская конституция 1947 г. была легитимной: ее приняли прежние конституционные органы власти при формальном соблюдении всех процедур, предусмотренных в прежней конституции. “Эпохальный” переход Японии в ряды демократических государств не потребовал даже нарушений бюрократического характера. Обретение политических свобод “угнетенными” народными массами не привело к существенным социальным волнениям. Отсутствие в социальной системы стрессовой реакции на изменение, почитаемое существенным, говорит не об удачности и произошедших перемен, а об их несущественности. Именно “гладкость” японского пути к демократическому обществу доказывает тот факт, что никакой серьезный рубеж на этом пути перейден не был. Даже обновление Мэйдзи, переход от феодализма к индустриальному обществу, сопровождался слабенькой гражданской войной, без особых жертв и без крайнего озверения. А переход от сформированного фашизма (с национальным лицом) к демократии под чутким водительством Макартура прошел удивительно чисто.