Нарождается модернизм.

Модернизм – это бунт против «регламентации», против «мещанской» морали, против всяких условностей. Это – основа «новой поэзии».

Как в квази-художественной беллетристике, посвященной решению социальных проблем в социалистическом духе, в роде «Что делать?» Чернышевского, – так и в произведениях модернистов появляется своего рода тенденциозность, одностороннее освещение жизненных положений и типов, неприкрытое навязывание читателю предвзятых идей.

Ученик «эгоцентриста» Кьеркегора – Ибсен в своих пьесах начал проводить идею выдающейся личности. Согласно поучительным действиям и монологам его героев, главное назначение такой сильной личности – стать выше предрассудков окружающего общества, хотя бы эти предрассудки и основывались на здравом рассудке. Но нужно отдать справедливость Ибсену: все его Бранды, Боркманы, Стокманы, Сольнесы, – пока еще только маленькие будущие Заратустры Ницше. Они не достигают безграничного своеволия своего «я» и держатся в приемлемых рамках морали. О переходе же «по ту сторону добра и зла» и о проповеди полного презрения к нравственности стали заботиться уже модернисты последующего поколения.

Вообще, модернизм в первой своей стадии расшатывал не столько доверие к устоям морали, сколько веру в силу и достоинство интеллекта.

Теоретик и поэт модернизма Метерлинк разочарован в разумном постижении реального мира; он считает, что разум не может раскрыть смысл и тайны существования, и потому ищет выхода в символизме и в мистицизме. По его мнению, поэзия должна оставить реальный мир, мир логики, и ввести человека в высшую область, где можно услышать «шепот богов».

Точно такое же недоверие к уму выказывает и эстет-модернист Оскар Уайльд, не признающий выводов «мещанской» науки. Он порицает литературный реализм, выросший на основах положительного научного знания. «У реалистов есть только один небольшой уголок мироздания, в котором они копаются как ученые со своим микроскопом». Реальный мир вообще не важен: чтобы быть ценным, он должен быть преображен творческой фантазией поэта.

Таким образом у Уайльда ложный вымысел гораздо выше жизненной правды. Только ложь возводит человека на высоту истинного познания. И эта уайльдовская ложь находит родственный отклик у другого модерниста – Кнута Гамсуна, объявившего истинным фактором проникновения в сущность мира и жизни – «безумие». Безумие в «Мистериях» Гамсуна освобождает человека от оков мещанства и делает его совершенно свободным.

Не трудно понять, куда должен был пойти модернизм в своем дальнейшем развитии после такой яростной атаки на «мещанство» и после такой упорной защиты свободы человеческой личности. Сверхчеловек Ницше и Ибсена, ложь Уайльда и безумие Гамсуна должны были принести свои плоды. И эти плоды мы видим у Шницлера, у Октава Мирбо, у Пшибышевского.