– Я не вру. Что ты имеешь в виду под «видел»? Где?

Чудовищная мысль закрадывается мне в голову: а вдруг Питер проследил за нами до разрушенного дома? Вдруг наблюдал из-за деревьев? Видел наш открытый, животный секс?

Питер качает головой в отвращении.

– Только что. На кухне. У Диксона.

Море в моем теле переменяется, теперь я чувствую прилив чистого облегчения.

– Ты имеешь в виду то, что я поцеловала ожог у него на руке? Боже.

– Дело не только в самом поцелуе. Я видел, как он смотрел на тебя, – не унимается Питер. – Как будто хочет тебя.

– Да-да, конечно, – произношу я с вымученным сарказмом. – Как же он может меня не хотеть? Я неотразима.

– Я видел, как ты смотрела на него в ответ, – говорит Питер.

– Я намазала ему руку маслом. И нашла ему полотенце.

Питер забирает у меня яичную коробку.

– Знаешь, что Элла? С меня хватит. Я иду спать.

Он бросает мешок в бак, захлопывает крышку и прочно завязывает трос.

– Господи, Пит. Это же Джонас. Наш самый давний друг.

– Твой самый давний друг.

– Я поцеловала, чтобы не болело, как ребенку. Ты сам там был.

– Был, – откликается Питер и уходит от меня.

– Подожди, – говорю я, следуя за ним. – Ты серьезно расстроился из-за того, что я поцеловала Джонасу обожженную руку?

Питер смотрит на меня сверху вниз. Его глаза – холодное серебро, с оттенком ртути.

– К черту. Думай как хочешь, – бросаю я, скрывая нервозность за праведным гневом. – Джонас – мой старый друг. Конечно, он меня любит. Но не такой любовью. Это было бы как инцест.