Австрийский рейхстаг, который 22 июля собрался в Вене, по бесплодности его работы часто сравнивают с Франкфуртским парламентом. Сравнение неправильное. Франкфуртский парламент, со значительным преобладанием в нем аристократии, с самого начала был неработоспособен, потому что отдельные входящие в него группы и их стремления оказались в противоречии друг к другу. Австрийский же рейхстаг, в котором аристократы были в меньшинстве, а буржуазия и крестьяне составляли подавляющее большинство, мог бы работать, если бы… да, если бы удалось прийти к соглашению в одном вопросе, который постоянно парализовал его работу, а именно — в национальном вопросе. Осью, вокруг которой постоянно вращались прения, была структура новой конституционной Австрии и связанный с нею вопрос — должна ли Австрия быть свободным государством свободных и равноправных наций или государством, в котором одни народы — австрийцы, венгры и поляки — господствуют над другими. Об эти вопросы, как о подводные скалы, разбивались все попытки прийти к соглашению, терпели крушение все предлагаемые законопроекты. Те же законы, которые не были непосредственно связаны с национальным вопросом, часто проходили почти без трений, хотя и после длительных обсуждений. Так было и с законами относительно буржуазных прав и свобод, с вопросом о свободе вероисповедания, которые прошли единогласно. Точно так же было и с важнейшим законом, который принял парламент и который позднее не посмела отменить даже реакция, — законом об освобождении крестьян от уплаты податей и отмене барщины. Реакционному правому крылу в рейхстаге часто удавалось восстанавливать нации друг против друга, а депутаты от аристократов и крупной буржуазии различных национальностей часто заставляли крестьян и горожан своей национальной группы голосовать за них. В этом прежде всего была вина австрийских депутатов, которые в своей беспримерной национальной заносчивости во время открытия рейхстага отказались признать официальным языком в рейхстаге какой-либо еще язык, кроме немецкого, и даже не допускали, чтобы речи и выступления ораторов переводились на другие языки. Результатом было то, что не знавшие немецкого языка крестьяне полагались на переводы их аристократических представителей, а последние при переводе часто без стеснения искажали их. Однако в вопросах, касающихся крестьян, фальсификация была невозможна. Представители крестьян имели на этот счет твердые указания; дома им сказали: «Без свободы не возвращайтесь», и депутаты от аристократии или буржуазии знали, что они лишатся в своих землях всякой поддержки, если проголосуют против освобождения крестьян. Поэтому внесенный в сентябре студентом Гансом Кудлихом проект освобождения крестьян от крепостных повинностей был принят единогласно. В этом вопросе, правда, и правительство не чинило препятствий. В Галиции освобождение крестьян произошло еще в апреле, согласно императорскому патенту, причем государство изъявило готовность взять на себя возмещение убытков дворянству. После принятия закона рейхстагом правительство заявило, что освобождение крестьян должно быть санкционировано императорским манифестом, а не оставаться законом, принятым только рейхстагом. Парламент согласился на это. Только позднее левые поняли, что это был маневр короны, на который они поддались, — теперь крестьянам говорилось, что их освобождение — это акт милости императора, а не дело революции. И возможность подобного заявления облегчалась тем обстоятельством, что рейхстаг по второму, очень важному пункту закона об освобождении крестьян выступил против их интересов. Крестьяне и представители левых, прежде всего Кудлих, требовали освобождения крестьян без выкупа, а также проведения аграрной реформы, которая дала бы возможность крестьянам, освобожденным от долгов, сделаться владельцами своей земли и начать новое, свободное существование. Там же, где по каким-либо причинам должны были быть возмещены убытки дворянам, это должно было сделать государство. Но из уважения к «священному праву собственности», которое нельзя было нарушать, рейхстаг отклонил это предложение и решил, что крестьяне сами должны платить за свое освобождение. Первоначально было решено, что одну треть выкупных платежей вносит государство, одну треть — сами крестьяне, а от последней трети помещик отказывается. Но позднее часто получалось так, что крестьяне платили гораздо больше, чем одну треть, а помещик терял гораздо меньше трети. В общем крестьяне уплатили помещикам 112 млн. — гульденов из общей суммы в 289 млн. Многие помещики получили колоссальные суммы. Шварценберги положили себе в карман 1870 тыс. гульденов, граф Вальдштейн — 447 тыс., граф Коллоредо-Мансфельд—427 тыс., Алоис Лихтенштейн — 409 тыс. гульденов. А корона, которая вырвала право на соавторство в вопросе освобождения крестьян, теперь, поскольку дело шло о выкупе, охотно переложила всю ответственность на парламент. Таким образом, у крестьян постоянно создавалось впечатление, что «добрый император», как истинный последователь Иосифа II, их освободил, а парламент наложил на них непосильное бремя. В результате такого маневра короны крестьяне сделались противниками революции и не помогли ей в ее решающий час — не встали в октябре на защиту Вены. И все же освобождение крестьян было великим делом, бесспорным и прочным достижением австрийской революции.