Инесса вдруг уставилась на Юрия. Спокойная улыбка обозначилась на ее лице и придала ему таинственную мудрую мягкость.

— А ведь ты, Юрочка, не любишь меня, — сказала она тихо, как бы между прочим. — И не любил никогда. — В тихом голосе и в прямом, готовом ко всему взгляде пряталась такая безысходная тоска, что Юрий вздрогнул и отвел глаза. — Угадала?

— О таких вещах на публике не говорят, — буркнул он недовольно.

— Это ты Федора, что ли, за публику принял? Молчи-ишь? Да Федор, если хочешь знать, ближе к нам, чем мы сами, он — наша совесть.

Мне было неловко, я подыскивал слова, чтоб обратить ее пыл в шутку, однако остановил ее Юрий и то ненадолго. Он высказал сомнение: была ли к нему любовь у нее, у Инессы? Это ее оскорбило, но она старалась не подать виду.

— Была, Юрочка, была, — ответила она медленно, нараспев, как бы растягивая давнее свое чувство. — Не первая любовь, не пылкая, но была. Еще в университете, в святые наши годы. И ты, Юрочка, прекрасно это знаешь.

Она отпила еще глоток, раскурила сигарету. И то ли от глотка этого, то ли от едкого табачного дыма глаза ее повлажнели, затуманились.

— Была и первая любовь, — сказала она, глядя куда-то вдаль, поверх наших голов, будто там, за окном, увидела вдруг ту любовь и несказанно про себя обрадовалась. — В те же годы, только пораньше. До чего же хорошо было, бог ты мой! И всего надо-то было — увидеть его хоть издали. Увидишь и счастлива целый день. А уж если перемолвиться удавалось или ответную улыбку заполучить — на седьмом небе витала. И университет-то из-за него полюбила. — Сделав глубокую затяжку, она встретила взгляд Юрия, усмехнулась. — Что уставился, Юрочка? Америку открываю? Любовь, если хочешь знать, всегда Америка. А хорошая она или плохая — зависит от открывателя.

Юрий озадаченно смотрел на нее и молчал. Он не понимал, какая Инессе была надобность выкладывать на стол весь этот свой нервный пыл. Не мог понять, как ни тщился, не видел логики. Это забавляло ее и подбадривало.

— Может быть, тебе имя назвать?

— Мне не нужно, — поспешно ответил Юрий. — Может быть, Федору?

— Федору, я думаю, тоже не нужно. Ни к чему. — Она повернулась ко мне и одарила такой мудрой улыбкой, что все мои не очень лестные мысли о ней мгновенно улетучились. В этой улыбке мне отчетливо увиделись давняя боль неразделенного чувства и горькая обида на незадавшуюся жизнь, глубочайшее недовольство собой и безоговорочная, поистине материнская забота о ближних, не в последнюю очередь о Юрии и о моей собственной персоне.

— Спасибо за урок, — сказал я, склонив голову.