– Вывод – сворачиваемся? – с упавшим сердцем спросила Лариса. Ей вдруг стало муторно от мысли, что такая интересная и необычная для работа не будет закончена. Так, наверное, чувствуют себя азартные наездники, выпадая из седла на полном скаку. Будто не она только что размышляла, как бы покончить с журналистикой. – Ты для этого звонишь?

– Ты что – запамятовала, какая наша с тобой задача?! – Вероника враз подобралась. – Мы разве уже вытащили Охрипенко? А если нет, то всё остается в силе. Напомни, когда выходим?

– Послезавтра. Сегодня где-то через часик собиралась выслать тебе материал. Потом новому заму на читку – и на вёрстку. Завтра подписываемся в печать.

– Вот и не стони. Я, понимаешь, бьюсь со своей стороны, как могу, уже утопила прокуратуру в жалобах и прочих кляузах. А она тут межуется. Кончай сопли! И высылай, статейку, жду! Вперёд, журналяжка, и вверх! – таким девизом Вероника обычно заканчивала общение с Лебедевой. Лариса уже собралась положить трубку на рычаг, как в ней опять проявился голос Друзь:

– Совсем забыла! Один товарищ с холдинга – из бывших, очень влиятельный и уважаемый, намедни аж САМОМУ задал вопросик о происках Курилова. Знаешь, как такие умеют – вроде между делом, но настойчиво. Мол, чего это помощники первого лица города затыкают рот прессе. САМ пообещал Виталия окоротить. Думаю, по крайней мере до суда Витас к тебе не сунется, Так что живи пока спокойно.

– До суда – это до когда?

– Я не сказала? Прокурорские гонят коней во все лопатки: суд назначен на 27 мая.

Глава 36

Глава 36

…– Ты как там? Жива?.. Ну, живи-живи…

Память у Ларисы хорошая, музыкальная. Но в ночной тишине звучал голос, слышать который не приходилось. Она перебрала всех знакомых, даже самых случайных. Тщательно вспомнила тех, с кем хотя бы раз встречалась или общалась по телефону. Нет, таким надтреснутым – словно больным – полушёпотом не говорил никто. И никогда с другого конца провода не веяло подобным зловещим страхом…

Порывистый май пригнал из степи пыльные вихри – предвестники недалёкой знойной челлы. Небо, воздух, вода в реке сделались жёлто-серыми, вместо солнца – косматый сгусток грязной мути. Листья и умытая недавним ливнем трава враз подернулись глухими оттенками осени, чистые колера тюльпанов – модной припыленостью. Крохотные песчинки в носу и во рту, противно заскрипели на зубах. Вездесущая пыль на одежде, воротнички чернеют уже через час.

В квартире окна и балконные двери туго затянуты на шпингалеты, но настырные частицы всё равно сочатся даже через самые мелкие щелки. На всех поверхностях лежит принесённый суховеем неистребимый илистый осадок. Сколько ни протирай подоконники и столешницы, через несколько минут они опять тускнеют и сереют. Лариса выводит на занесённом полированном столе: «Хочу сдохнуть». В такие дни её мучает головная боль и неотвязная хандра. Настроение последних дней и так безрадостное, а уж пылища и вовсе сводит тонус души на нет. Особенно после ночных скрипучих вопросов. Сдав свои «Размышления», она по газетному обыкновению взяла суточный тайм-аут и пытается углубиться в книжку, вяло одолевая смысл прочитанных строк. Память жуёт и жуёт слышанный где-то несуразный куплет: