Ей не хватает того, чтобы спать рядом с кем-то. Того, чтобы с кем-то засыпать и просыпаться по утрам.

– Abrázame, – просил он, когда она ложилась в кровать. Обними меня. И она обхватывала его спину, его тазовые кости так, что его ягодицы оказывались прижаты к ее животу, и она чувствовала под своими руками его рану, пахнущую йодом и лежалым печеньем, и он клал свои пухлые ноги на ее пухлые ноги, теплые и мягкие как tamales.

Ох уж этот ночной разговор, этот дорогой сердцу разговор ни о чем и обо всем на свете, перед тем как заснуть:

– А что было потом?

– А потом я сказала мяснику, что это не похоже на говядину, а похоже, по моему мнению, на отбивные из собачьего мяса…

– Да ты шутишь!

– Нет, именно так я и сказала…

Иногда он засыпал под ее рассказ. Тепло его тела, этого неистового маленького очага. Его мягкий живот, завитки волос, что берут начало около пупка и спускаются вниз к омуту, обозначающему его принадлежность к мужскому полу. Все это трудно передать словами. Нужно какое-то время на то, чтобы разум угнался за телом, которое помнит.

Все жалуются на тяготы брака, но никто не удосуживается воспеть его чудесные причуды – ведь ты спишь рядом с его теплым телом, переплетаешь свои ноги с его ногами. Делишься ночью тем, что произошло за день. Наводишь порядок в его мыслях. И не можешь не думать о том, что это и есть счастье.

– Папа сказал, чтобы я пришла и помогла тебе, – говорю я, входя в комнату и вырывая Бабулю из ее мыслей.

– Что? Нет. Я сама справлюсь. Ты только мешаешь. Иди отсюда, ты мне не нужна.

Повсюду на полу валяется извлеченный из орехового шкафа мусор, который невозможно не потрогать. Из открытых дверец доносится запах, знакомый мне с детства. Старый, сладкий и затхлый, как вещи, что можно купить на Максвелл-стрит.

В коробке из-под обуви среди множества Дедулиных вещей лежит фотография. Коричневый сепийный снимок, наклеенный на картон. Я узнаю темные глаза на нем. Это Дедуля в молодости! Красивый Дедуля в странном костюме в полоску сидит на сплетенном из камыша диванчике в венском стиле, его тело наклонено в сторону под тем же самым углом, что и стрелка часов, показывающих без десяти шесть. Кто-то отрезал часть снимка, и теперь на нем один Дедуля. Человек, к плечу которого он наклоняется, исчез.

– Бабуля, кто обрезал эту фотографию?

Бабуля вырывает ее у меня из рук:

– Закрой за собой дверь, когда будешь уходить, Селая. Сегодня мне больше не понадобится твоя помощь.

За моей спиной в замке дважды поворачивается ключ и громко жалуются пружины кровати.