Мужчины на улицах, одинокие и стоящие группами, смотрят на меня и говорят всякие вещи. «Куда идешь, моя королева?» Только не так, как это говорит Папа. Я иду быстро, словно спешу, и не отрываю глаз от тротуара.

В сточной канаве лежит манговая косточка с золотистыми волосками. Недоеденный кукурузный початок. Зеленые радужные мухи кружатся вокруг него, как спутники. И почему я не помню, что раньше чего-то боялась?

Вдалеке видна покосившаяся церковь, прислонившаяся к basílica как borracho. На углу перед церковной площадью мужик, одетый победнее, чем Кантинфлас, неуклюже бредет un borrachito, напоминая мне мешок с грязной одеждой. И что это висит у него внизу? Я не догадываюсь, пока не подхожу ближе.

Ay, да это его штука. И хуже того – на ней сидит зеленая муха, словно большая зеленая блестка.

¡Сórrele, córrele! Беги, беги! Мое сердце мчится впереди меня. Ay, qué feo, feo, feo[382]. Я слегка дрожу, когда сворачиваю за угол и поворачиваю назад, к дому Бабули на улице Судьбы. Я забыла о воздушных шариках, молочном желе, о торговцах печеньем перед церковью, о тыквенных quesadillas, о вате меж моих ног. По пути к дому Бабули я забыла обо всем, кроме того, что нужно поскорее забыть ту страшную пиписку с мухой на ней.

По возвращении я ложусь в постель и делаю вид, что мне плохо из-за месячных, и так избавляюсь от необходимости съесть тарелку mole, чего ожидает от меня Бабуля: «Нет, спасибо».

Сворачиваюсь вопросительным знаком и натягиваю на голову одеяло. Стараюсь ни о чем не думать, но те вещи, о которых я стараюсь не думать, всплывают в моем сознании, как утопленники. Зелено-бело-красное желе с мертвым жуком на нем. Кукурузный початок в сточной канаве. Волосатая манговая косточка. Муха на пиписке пьяного мужика. Толстый кусок ваты, словно tamal, у меня между ног. У меня в голове ревет река. И все вокруг затопляет грязная вода.

– Она говорит, что не голодна. Представляешь! Она всегда была такой привередливой. Я считаю, во всем виноват Иносенсио.