Я преисполнилась любви к нему, и мне захотелось помириться с ним, и я легла рядом и сунула ему руки под майку, чтобы погладить его по спине и сказать: «Я здесь, corazón[398], я здесь». И тут я нащупала у него на спине царапины, рубцы от них. Я включила свет, стянула с него рубашку и спросила: «А это что?» Но он ничего не мог мне на это ответить, верно?

И как же я завыла! Словно мое сердце пронзила булавка. Я разбила все, что можно было разбить, и ругалась, и плакала, и кричала, как же он мог лечь с царапинами, сделанными другой женщиной, в нашу постель, и не знаю что еще. Соседи вряд ли наслаждались этим скандалом. Он так рассердился, что ушел и несколько дней не приходил домой, а затем я получила записку, в которой говорилось, что он живет со своей семьей в Халиско. И я слегка обезумела. О, как же я страдала. Днем все было нормально. При свете дня легко быть мужественной. И, только ложась спать, я позволяла себе заплакать.

– И почему печаль всегда настигает нас, когда мы ложимся?

– Может, потому, что днем мы слишком много разговариваем и не прислушиваемся к своему сердцу. И во сне ты тоже не слышишь того, что оно говорит тебе. Вот почему так важно помнить свои сны, Лала.

Вот почему, когда мне начинало сниться, что звонит телефон, я воспринимала это как знак того, что должна позвонить ему и простить его. Я даже пошла в la basílica попросить Деву даровать мне сил на это, потому что к тому времени мое сердце было перекручено, как то тряпье, которым верующие перевязывают себе ноги, чтобы дойти до церкви на коленях. Я зажгла свечу и стала всей душой молиться: «Virgencita[399], знаю, он мой муж, pero me da asco[400], и я вызываю у него отвращение. Помоги мне простить его».

И я знаю, это покажется тебе безумием, но в тот момент я почувствовала, будто с моей души свалился тяжелый камень, клянусь тебе. Я шла домой из Ла-Виллы словно ангел, словно у меня появились крылья и я летела. Когда я дошла до угла улицы, на которой мы жили, я уже почти бежала. Я знала, что должна позвонить ему. Предполагалось, что он живет со своей семьей, верно? Но каждый раз, когда я звонила, то знаешь что? Его там не было. И опять: «О, его здесь нет». Каждый раз, что я звонила, его родственники не давали ему поговорить со мной. «Ну, fíjate[401], его сейчас нет дома». – «Как так?» – «Он вышел». И все в таком роде, в таком вот роде. Разумеется, я начала волноваться. И волновалась до тех пор, пока мне не пришло в голову позвонить в единственную в том несчастном городе гостиницу и не спросить моего мужа.