Сильное дорожное движение не давало Бабуле покоя ни днем ни ночью. И она подремывала, когда могла, даже если обитатели квартиры орали в полный голос. Она все время чувствовала себя усталой и плохо спала, часто просыпалась под утро и шла в домашних тапочках в гостиную, где окна выходили на проезжую часть, на рекламные щиты и пугающе мрачные заводы за ними. Грузовики и автомобили, яростно старающиеся продвинуться вперед, не останавливались ни на мгновение, и звуки шоссе сливались в единый рев и походили на голос моря, заточенный в раковину.

Она прижималась лбом к холодному стеклу и вздыхала. Если бы Бабуля покопалась в своих чувствах, то поняла бы, почему у нее уходит столько времени на то, чтобы купить новый дом и обосноваться в Чикаго, но она была женщиной, не склонной к рефлексии. Она слишком сильно скучала по своему старому дому и была слишком горда для того, чтобы признать, что совершила ошибку. Она не могла повернуть время вспять, верно же? И застряла в «нигде», между «здесь» и «где-то».

Бабуля скучала по своему утреннему распорядку, по завтракам из яиц всмятку и bolillo. Скучала по тому, чтобы проводить большим пальцем ноги по восьмиугольной плитке в своей ванной. Но больше всего ей не хватало собственной кровати с провисшим матрасом, знакомого запаха и веса своих одеял, того, как постепенно занимается утро, когда солнце перебирается через восточную стену двора, ту, что увенчана петушиным гребнем из осколков стекла, призванных отвадить воров. И почему только мы привыкаем просыпаться в некоей определенной комнате? А когда мы не в своей кровати, а пробуждаемся где-то еще, то нас на какой-то момент обуревает ужасный страх, подобный смерти.

Нет ничего хуже того, чтобы слишком уж загоститься у кого-то, особенно если твой хозяин родственник тебе. Бабуля чувствовала себя узницей. Ей было ненавистно взбираться по трем пролетам лестницы, отчего у нее сильно билось сердце и ей казалось, будто у нее сердечный приступ, подобный тому, что убил Нарсисо. И, когда она находилась наверху, ей была непереносима мысль о том, чтобы спуститься вниз. Какое варварство!

Квартира со всем ее стеклом, и ковровым покрытием, и безделушками, и вычурностью заставляла ее чувствовать себя больной, и ей хотелось схватить стул и перебить все вокруг. Диванные подушки, бахрома, парчовые шторы, незапятнанные стеклянные вещи и зеркала, и сияющая кухня, все это было невыносимо ей. Бабуля винила во всем свою невестку. Нинфа никогда ни с кем не разговаривала, не делая одновременно двадцати других дел. Не загружая посудомойку, не моя стекло, не вытирая столешницу, не разбрызгивая по зеркалу стеклоочиститель. И все это она проделывала, оставляя за собой густое облако сигаретного дыма. Нинфа была легкомысленна, словно кошка. Бабуля не сомневалась, что главным ее намерением было медленно свести ее с ума.