– Но у меня сейчас нет на это centavos. Может, когда-нибудь. Ojalá[444].
centavos.
Ojalá
Но при всем своем воображении Бабуля никак, никак не могла представить, что ожидает ее в Чикаго зимой. Это было не живописное время Рождества, но бесконечная тундра января, февраля и марта. Дневной свет стал оловянным. Солнце – куском толстого льда за грязным суконным небом. Было невообразимо холодно, нечто варварское, нож в сердце, холод такой холодный, что обжигала легкие даже мысль о том, что он может быть таким. И повсюду горы грязного снега. На тротуарах – глыбы льда, способные убить пожилых жителей. «Да это еще ничего, вот оказалась бы ты здесь во время Большого Снега», – бахвалились внуки, вспоминая недавний снегопад 1968 года.
Много снега или мало – это становится все равно, когда проходит чувство новизны. Нечто отвратительное, смертельное, невероятно затянувшееся тяжелое испытание, заставляющее чувствовать себя так, будто умираешь, убивающее медленно, приносящее невыносимые мучения. Дай мне умереть в феврале, пусть лучше я умру, чем еще раз выйду из дома, думала Бабуля в страхе перед тем, что для того, чтобы выйти на улицу, нужно одеться как чудовище. Ay, ya no puedo. Я больше не могу. И как раз когда она никак больше не могла, когда у нее совершенно не осталось сил, энергии, воли к жизни, когда она уже была готова окончательно замкнуться в себе и позволить своей душе умереть, тогда и только тогда наступил апрель с его небом цвета надежды и побегами, полными возможностей.
Дай мне умереть в феврале, пусть лучше я умру, чем еще раз выйду из дома,
Ay, ya no puedo.
59
Грязь
59
Грязь
В воскресенье утром другие семьи идут в церковь. Мы же направляемся на Максвелл-стрит. Vamos al Más-güel[445], возглашает Папа и радостно запевает Farolito. Он поет, когда бреется. Поет так громко, что это кажется нам невыносимым. Папа включает свет в комнатах, где мы спим. «Просыпайтесь. Vamos al Más-güel». Он отдергивает занавески на окнах и поднимает жалюзи, там, где он стоит, кружится пыль, летний солнечный свет убивает нас.
Vamos al Más-güel
Vamos al Más-güel
Бабуля к тому времени, что мы забираем из дома Малыша, уже успела съесть тост и выпить чашку кофе. Она садится в фургон с лохматой сумкой для покупок из ixtle и старым темно-красным зонтом с янтарной ручкой. «Это от солнца. Спасибо вам, соням, уже совсем жарко. Мы наверняка упустили все самое интересное», – добавляет она, усаживаясь поудобнее. На ней ее рыночное платье, бесформенная, выцветшая роба. «В нем хорошо торговаться, – настаивает Бабуля. – Им становится жалко меня».