У ее сыновей было слишком много детей и слишком много вещей. А жилье они снимали, но не владели им. Ни у кого из них не предвиделось средств на то, чтобы купить собственный дом. Глупые дети! И о чем только они думают?

Малыш и Нинфа слишком много времени тратили на обстановку квартиры и содержание дочерей как принцесс. Толстоморд и Лича спускали все свои деньги во время еженедельных походов на блошиный рынок, точно так, как другие играют в игорные автоматы, а затем переправляли весь этот мусор в Мехико, где жили на вырученные от его продажи деньги, а затем возвращались к себе и покупали все по новой. И Иносенсио, даже при том, что он был очень хорошим обивщиком, не умел столь же блестяще обращаться с цифрами, как с диванными подушками. Ему, имевшему на руках семерых детей и Зойлу в качестве домохозяйки, ему, разумеется, не могло хватить на свой дом, хотя Зойла убеждала всех, что, если бы Иносенсио позволил ей работать, они могли бы накопить на первый взнос. «Недвижимость! Да это же хороший шанс», – говорила она. На что Иносенсио отвечал: «Что? Моя жена будет работать? Не обижай меня!»

Сыновья Бабули были очень занятыми людьми. Всю неделю они работали, а по уик-эндам по очереди сопровождали ее смотреть дома – то есть предаваться ужасному делу заглядывания в чужие шкафчики в ванной. Новые дома располагались слишком далеко и были ей не по карману. А те, что она была способна купить, находились в кварталах, где обитал всяческий сброд.

– Здесь ты будешь чувствовать себя как дома, – говорили они, но она не могла чувствовать себя дома в перенаселенной мерзости, называвшейся мексиканским barrio. – Это не дом. Это трущобы, вот что это такое.

Что-то произошло, когда они пересекли границу. К ним теперь относились не как к членам королевской семьи, но как к мексиканцам, и это невероятно поражало Бабулю. В тех местах, где она могла позволить себе жить, невозможно было вынести, что ее ассоциируют с низкорожденными мексиканцами, а там, где с этим было все в порядке, ее предполагаемые соседи не могли выносить того, что их ассоциируют с ней. Все в Чикаго носились с идеей собственного превосходства над кем-то и потому не могли жить в одном квартале с соседями без того, чтобы не подстраиваться под них и не делать исключения для тех, кого знают по имени, а не как «таких-то и таких-то».

Одно дело – наведаться в Чикаго, другое – жить там. Это был совсем не тот город, куда она приезжала отдыхать, когда кто-то обязательно сопровождал ее к берегу озера или на золотое побережье, вез на машине по извилистому Лейк-Шор-драйв в тени прекрасных жилых высоток, по Стейт-стрит и Мичиган-авеню, где можно было хотя бы поглазеть на витрины. А может даже, и брал на экскурсию по озеру. И как только она умудрялась не замечать выражения лиц местных жителей, не тех, что садились и выходили из такси, но тех, кто скакал, как воробьи, на автобусных остановках, дрожа и с надеждой всматриваясь, а не идет ли автобус, и тех, кто спускался в грязные отверстия подземки, словно души, приговоренные к чистилищу.