Уже сейчас, когда люди видят нас с Эрнесто вместе, это вызывает у них смех. Он настолько католик, что мои братья называют его «алтарник» у него за спиной, а меня «Лала, женщина-воин» в лицо, но это только понуждает меня к тому, чтобы еще больше оберегать Эрнесто от жестокости мира. Я-то привыкла к ней, но pobre Эрнесто с его нежным, словно яйцо всмятку, сердцем, понятия о ней не имеет.

По правде говоря, Эрнесто Кальдерон не намеренно смешон, а смешон от природы. На грани смешного. Понимаете, о чем я? Его шутки всегда немного не к месту.

– Так вот, учитель просит Хуанито придумать предложение со словами «попугай» и «ананас».

И Хуанито говорит: «Попугай ее, она нас не боится».

Lo más triste[501] – это Эрнесто на вечеринках. Он показывает карточные фокусы и плохие пародии – на ирландца с его акцентом, на итальянского туриста, на индусского святого. Он жалок. Но думает, что хорош. Бедняга. У него сексуальный голос, это да. У этого голоса бархатный оттенок, как у картинок с принцем Попо, нарисованных на черном бархате, что можно найти на блошином рынке. Царственный, как рокот барабана. Но худший в мире смех, я не шучу. Идиотский, как у гиены. Типа того, что заставляет посетителей ресторанов оторвать глаза от тарелок и спросить: «Боже, что это?»

Когда он смеется, то запрокидывает голову, словно мультяшный гиппопотам, выставляя на обозрение ноздри и все свои зубы. Так что становятся видны все его пломбы, и меня очень удивляет, что у него имеются лишние жевательные зубы, весь их набор, и это делает его похожим на чудище или кого-то в этом роде, только вот на это нельзя указать ему: «Ой, да у тебя лишние зубы, как это?» Ведь он очень уж чувствителен, и потому я ничего ему не говорю.

Эрнесто ведет меня смотреть «Хороший, плохой, злой», но, хотите верьте, хотите нет, когда мы приходим в кинотеатр, оказывается, что он идет вместе с дурацким фильмом-концертом Элвиса. И, разумеется, первым показывают фильм Элвиса. И он длится целую вечность. Ни Эрнесто, ни я не выносим Элвиса, но что нам остается делать? Мы приходим туда рано. И я рассказываю ему, что моего кузена назвали в честь Элвиса и что у Бабули каждый раз, когда она слышала его имя, случалась истерика.

– Правда?

– Богом клянусь. Спроси у моих братьев, если думаешь, что я вру.

Кто-то сзади все время сморкается так громко, будто играют побудку. Боже Всемогущий! Оглядываюсь через плечо и вижу в заднем ряду старую леди, прикрывающую лицо носовым платком.

И тут Эрнесто делает нечто такое, что заставляет меня забыть обо всем остальном. Пальцем он чертит у меня на ладони круг, затем еще один и еще, вырисовывая спираль. Кожу у меня покалывает, волоски на теле встают дыбом, я закрываю глаза. Это продолжается до тех пор, пока viejita в ряду перед нами не начинает откашливаться – отвратительное занятие, способное кому угодно испортить настроение.