Вот почему я снова сплю на диване в гостиной, и Тото присваивает комнату Бабули. Лоло предупреждает меня, что переберется туда после отъезда Тото, и я говорю ему, нет проблем, пусть делает это.
Мне все равно. Мне абсолютно все равно. Я не хожу больше по магазинам подержанных вещей с Вивой или с Мамой, не слоняюсь по центру после окончания уроков. От Вивы я устаю. А что касается Мамы, то она никогда ни по какому поводу не вставала на мою сторону.
Не могу никак объяснить этого, могу лишь сказать, что они понятия не имеют, что я из себя представляю. Вот что обижает меня больше всего. Вива слишком поглощена Зорро, а Мама – Тото. Не хочу походить на Иа-Иа, но такова правда. Папе хотелось бы считать нас с Мамой подругами, но разве подруга не слышит того, что ты ей говоришь? Я устала от этого, вот и все.
Я порицаю Маму за ее безумные проекты. Мама настаивает на том, чтобы отремонтировать заднюю квартиру и сдать ее, но кто будет заниматься ремонтом? Папа в мастерской, мальчики после школы работают. Остаемся мы с Мамой, и мы на пару сражаемся с пылью и запустением. Дом, словно большой хулиган, со смехом принимает наши слабые удары.
Я не могу так жить, и сказать мне больше нечего.
Когда я не ожидаю этого. Когда я одна. Когда я этого не хочу. Приходит Бабуля и завладевает мной. Когда закрываю глаза. Страшный жар за глазницами, глубоко в голове, идущий непонятно откуда. Словно свет, или танец, или игла для тату, потому что нет имени у того, что я пытаюсь назвать. Это как дверной звонок или пожарная сигнализация без звука. Это приходит, и если я как-то сопротивляюсь, накатывает на меня мощнее, чем океанская волна.
Я знаю, открывая глаза, что она сейчас придет. Такая же живая, как при жизни, или, если можете себе это представить, еще более живая, когда мертва. Она. Бабуля. С этим ее запахом жарящегося мяса.
Впервые я поняла это в тот день, когда перебегала через автомагистраль, и с тех самых пор Ужасная Бабуля продолжает приходить. Она льет чистящее средство в ванну из-за пластиковой занавески, когда я писаю. Прочищает горло и кашляет, когда я богохульствую. Ее
Мама говорит, что, когда еще была жива ее мать, она имела обыкновение рассказывать историю о том дне, когда все кастрюли в кухне запели. Каждая кастрюля и сковородка, каждый стакан и каждая тарелка как-то утром забрякали, зазвенели, загремели. Ее дети были в школе, а муж на работе, и она осталась дома одна с маленьким ребенком. Что она должна была подумать? В доме вор? Если так, что ей делать? Прошла, казалось, целая вечность, и шум прекратился столь же внезапно, как и начался. Когда она осмелела настолько, что встала с кровати, то вместе с ребенком заглянула в кухню, ожидая увидеть там страшный беспорядок. Но все оставалось на своих местах. Стаканы и чашки стояли на полке, кастрюли и сковородки висели на своих гвоздях. Она огляделась – никого. Проверила двери и окна – заперты. И тут она вспомнила о недавней смерти своего брата. Это ты, Серапио? Хочешь, чтобы я помолилась за тебя? Потому что в те времена верили, что, если кто-то умирает, не закончив своих дел на Земле, его дух, привязанный к миру живых, слоняется по дому и гремит тарелками или оставляет дверь открытой, чтобы вы знали, что он был здесь.