Таким образом, в заключение мы должны вернуться к начальному вопросу: насколько совместимы эти немецко– и англоязычные проекты рассмотрения политических языков в рамках строго исторического подхода? Я не вижу серьезных препятствий для их сближения. Скажу больше: более глубокое понимание этих двух способов создания истории политических и социальных языков может привести к существенным выгодам. Они намного ближе друг к другу, чем к альтернативным моделям, полностью исключающим само представление об исторической реконструкции[383].

Безусловно, Begriffsgeschichte, представленная в GG и Handbuch, может многое выиграть от методологии Покока и Скиннера. После двадцати пяти лет работы в формате организованного по алфавитному принципу словаря толкований отдельных понятий авторы и читатели GG должны вернуться к его изначальной проблематике и рассмотреть другие магистральные подходы к осмыслению истории политического языка. Что касается Handbuch, то Райхардт предложил собственные способы синхронистического обсуждения упомянутых в нем понятий. Его программа заслуживает пристального внимания в любом будущем проекте определения особого места любого понятия в политическом вокабуляре той или иной эпохи. Впрочем, как было замечено нами по поводу исследования «Катехизиса гражданина» Сежа и Французского катехизиса, проведенного Райхардтом и Китом Майклом Бейкером, Покок и Скиннер предлагают значимые альтернативные способы обращения с понятиями как частью политических дискурсов и идеологий.

Неявная посылка GG заключается в возможности синхронистического картографирования ключевых понятий, составляющих сложно организованные политические и социальные вокабуляры в периоды быстрых структурных изменений в обществе. На основе анализа этих понятий – претерпевших изменения или нет либо даже впервые появившихся – могут быть сделаны выводы об общих характеристиках соответствующих областей языка. Представленные в GG истории понятий с учетом их контекста, индивидуальных характеристик, соотношения с другими понятиями и вокабуляром эпохи в целом могут значительно расширить источники, методы и задачи, исследованные Пококом и Скиннером. На уровне источников GG и Handbuch показали, насколько большой вклад в историческое исследование политического языка может внести систематическое использование таких источников, как словари соответствующей эпохи, работы по синонимии, энциклопедии, а также труды лексикографов, теоретиков языка и специалистов по семантике.

Еще одним примером того, как «англоязычный подход» может выиграть за счет применения немецких методов, служат опубликованные в Handbuch исследования функционирования понятий в памфлетах и визуальных, невербальных материалах, а также нередукционистское использование социальной истории в GG и Handbuch. На этом фоне представляется, что Покок и Скиннер уделяют недостаточное внимание более крупным единицам анализа, чем отдельный теоретик или школа мысли. Это может быть связано с прежней антипатией кембриджцев к социальной истории и неисторической социологии 1950–1960‐х годов или с их хорошо обоснованными претензиями к грубому использованию априорных классовых категорий в марксизме. Возможно и то, что оба ученых опирались на философскую теорию языкового действия, и это сузило их круг исследования до поведения индивидуальных акторов в речевых ситуациях. Может быть, на оценку отношений между политикой и языком повлияла специализация Покока и Скиннера в истории позднего Средневековья и раннего Нового времени. Даже последняя работа Покока об Эдварде Гиббоне обрывается на Французской революции. GG и Handbuch должны принять во внимание массовые структурные изменения в политическом и социальном вокабуляре, произошедшие во время Французской и индустриальной революций. В статье о революции, одной из самых развернутых в GG, прослеживаются как более ранние формы этого понятия, так и его история с XIX столетия до наших дней.