Ни Скиннер, ни Покок не уделяют систематического внимания спорам между историческими акторами по поводу применения вокабуляра, семантических теорий и теорий языка к политике. Но именно такими спорами часто сопровождаются столкновения между конкурирующими социальными и политическими группами [Koselleck 1982]. Не включая лингвистические разногласия в аналитический контекст, Покок и Скиннер осложняют задачу адекватного осмысления политических идеологий в привычном смысле этого слова.

Оба историка небезосновательно настороженно относятся к представлению о тексте как схематической иллюстрации априорных социальных, политических или экономических категорий. И все же им следует прислушаться к мнению Козеллека и Райхардта, аргументированно отстаивающих включение нередукционистских вариантов социальной истории в определение интеллектуального контекста[381]. Социальная история такого типа позволяет ответить на вопросы, без которых невозможно восстановить исторический и рецептивный контекст. Можно ли понять то, что хотел сказать автор политически значимого текста, не предприняв попытку реконструировать аудиторию, к которой он обращался, как минимум с тем же историческим тактом, с каким мы реконструируем авторские интенции? Как можно описать восприятие текста аудиторией, не поставив вопрос о составе и интересах последней? Проблема привлечения институциональной и социальной истории начинает вырисовываться особенно четко, если сравнить историю возникновения понятия государства у Скиннера и в работе Козеллека «Пруссия между реформой и революцией».

Одно из самых разительных отличий между Скиннером и Козеллеком заключается в выборе релевантного материала для исследования. Скиннер в «Основаниях» рассматривает широкий круг теоретиков, но почти ничего не пишет об институциональном и юридическом контекстах. В охватывающей меньший период, но при этом более объемной монографии Козеллек идентифицирует индивидов и группы, соревнующихся за право определять такие ключевые термины, как «гражданин», «собственность», «статус» и «государство». Понятие «государство» в его прусской форме предполагает, по логике Козеллека, существование целого ряда других понятий: «Подумаем о том, что должно вобрать в себя слово „государство“, чтобы стать понятием: „правило“, „господство“ (Herrschaft), „юрисдикция“, „гражданское общество“ (Bürgertum), „законодательство“ (Gesetzgebung), „правосудие“ (Rechtsprechung), „администрация“, „налогообложение“ и „армия“» [Koselleck 1979: 119–120; 1985: 84].

Иными словами, понятия из разных профессиональных языков (technical languages) должны были слиться, чтобы породить понятие государства, в котором выкристаллизовались и закрепились специфические исторические опыты и институциональные схемы. Используя – в соответствии с методом GG – самые разнообразные источники, Козеллек демонстрирует, что даже в Пруссии понятие государства было в значительной степени спорно и неоднозначно. Главные исторические игроки не просто настороженно относились к языку, но и привлекали внимание своих аудиторий к серьезным практическим последствиям, на первый взгляд, исключительно законоведческих и административных споров вокруг определения ключевых политических и социальных терминов. Скиннер тоже рассматривает аналогичные явления, но делает это, основываясь на современных аналитических установках и игнорируя мнения исторических фигур о политических последствиях выбора той или иной из конкурирующих форм понятия. Подобное раскрытие проблематики «понятийного» наряду с использованием методов социальной истории позволяет Козеллеку избежать ошибок, на которые указывал Скиннер, критикуя Уильямса и Лавджоя. Прояснив оценку последствий переопределения ключевых понятий в законодательстве исследуемого периода с точки зрения представителей различных групп, Козеллек сумел продемонстрировать то, как «одно и то же понятие может быть принципиально по-разному использовано у разных авторов», и объяснить, почему эти различия были замечены, поддержаны или отвергнуты[382]. Подобный подход вписывается и в концепцию Скиннера, в которой объяснительная сила приписывается человеческой деятельности, а не расплывчатым социальным силам или неясным интеллектуальным влияниям.