Как бы то ни было, многие приемы, обнаруживаемые в метатеориях и практических исследованиях Покока и Скиннера, могут продуктивно дополнить аналитические установки GG и Handbuch. Предпринятое Пококом выявление политических языков, имевших хождение в Британии в раннее Новое время и в XVIII веке, представляется особенно ценной аналитической и компаративной техникой. Приняв этот подход как рабочую модель, можно использовать данные из GG как основу для картографирования основных политических и социальных языков в немецкоязычной Европе. Тот же аналитический механизм, будучи применен к французским политическим языкам, рассматриваемым в Handbuch, мог бы послужить основой для осмысленных сравнений с немецкими практиками в периоды времени, обсуждаемые в обоих немецких изданиях. Таким образом, результаты, полученные в GG, могли бы подвергнуться повторному анализу, чтобы выделить политические языки, бывшие в употреблении в важные для немецкой истории моменты «переломного времени» (Sattelzeit, термин Козеллека). Поражающий точностью анализ вариантов вигизма, предпринятый Пококом, мог бы послужить руководством к выделению аналогичных политических языков на основе обобщения данных об отдельных понятиях, приведенных в GG [Pocock 1985: 215–310][384]. Это позволило бы также очертить конфликты вокруг значения и нормативного использования понятий между сторонниками разных языков. Было бы важно определить дистанцию, разделяющую представленные в GG социальные и экономические языки, с одной стороны, и языки, обслуживающие политическую и правительственную сферу, с другой. В связи с этим можно было бы также рассмотреть общий для Покока и Козеллека вопрос, как временны́е категории, встроенные в эти языки, влияют на теории и на понятийный аппарат пользующихся ими авторов.

Значительно облегчить повторный анализ данных GG могла бы и интерпретация, вслед за Скиннером, политической мысли и теоретизирования как форм языкового действия. Пристальное внимание к контекстуальному анализу, свойственное методу GG, совместимо с поиском ответов на вопросы, точно сформулированные Скиннером: какие языковые конвенции в соответствующих контекстах использовались для легитимации политических и социальных действий? Какие легитимации были исключены в результате последовательного употребления этих вокабуляров и языковых рамок? Используя данные глубинного изучения отдельных понятий, представленные в GG, мы можем получить предельно конкретные ответы на теоретические вопросы Скиннера. Было бы особенно интересно перенести эти вопросы на период 1750–1900‐х годов, когда, согласно Козеллеку, число идеологий (не только в смысле Козеллека) резко возросло.