Эта интерпретация витражей в соборах Вассенара и Гауды ставит вопросы, имеющие первостепенное значение для развития нидерландского подхода к истории понятий. От Кембриджа до Гейдельберга исследователи интеллектуальной истории в той или иной мере склоняются либо к немецкой Begriffsgeschichte, либо к истории политических языков, как ее практикуют от Кембриджа в Англии до Кембриджа в штате Массачусетс. Возникающие при этом проблемы являются разнообразными и сложными, затрагивающими одновременно онтологию, эпистемологию и методологию. Как показывают статьи Теренса Болла, Ханса Эриха Бёдекера, Иена Хемпшер-Монка и Райнхарта Козеллека [Ball 1998; Bödeker 1998; Hampsher-Monk 1998; Koselleck 1998], на высшем уровне абстракции споры вызывает сама природа «бытия» понятий и языков. Это заводит нас в лабиринт вопросов, касающихся отношений языка и материальной реальности и, как следствие, отношений политической мысли и политического действия. Кроме того, постоянно всплывающей темой, порождающей сомнения в методологической ясности и состоятельности как Begriffsgeschichte, так и истории политических языков, остается вопрос о взаимосвязи понятия и политического языка, временами граничащий с банальностью о курице и яйце. Наконец, как показано в статьях Эдди де Йонга, Брэма Кемперса и Рольфа Райхардта [Jongh 1998; Kempers 1998; Reichardt 1998], истории понятий, истории политических языков и истории искусства в равной мере бросает вызов интерпретация визуальных источников. Размышления об искусстве в истории и об истории в искусстве должны начинаться с эпистемологии визуальных образов как источника исторического знания и с вопроса о том, являются ли рассматривание образов и чтение текстов схожими и/или несхожими видами герменевтического опыта.
Герменевтический поворот и искусство интерпретации
Герменевтический поворот и искусство интерпретации
Фридрих Шлейермахер и Вильгельм Дильтей, отцы-основатели романтической герменевтики, строили свои теории интерпретации на базе «гуманистического историзма» [Ermarth 1981: 177]. Главная цель герменевтики состояла в реконструкции генезиса, Konzeptionsentschluss, и эволюции человеческого действия, чтобы достичь его истинного понимания. Этот процесс интерпретации включал в себя понимание языка. Шлейермахер не считал тексты всего лишь механическим применением социолингвистических правил. Кроме того, он признавал важность языковой оригинальности и индивидуальной новации. Поэтому он считал необходимым, чтобы ученые выходили за пределы «грамматической интерпретации» к психологическому пониманию. Язык рассматривался Шлейермахером как экстернализация идей, как посредник vorsprachlichen Idee – идеи, существующей до языка. Понимать текст значило понимать «дух, который породил и контролировал (это) сочинение и для репрезентации которого это сочинение существует» [Howard 1982: 9] (ср.: [Böhler 1981: 497]). Традиционным ключевым герменевтическим понятием была эмпатия. Для Шлейермахера и Дильтея текст являлся «выражением», Ausdruck, мыслей и интенций его автора; для понимания текста интерпретатор должен был переместить себя в горизонт автора, чтобы воссоздать его творческий акт [Hoy 1978: 11].