Как указывает Иен Хемпшер-Монк [Hampsher-Monk 1998], одно из главных достоинств новой истории политических языков состоит в том, что вместо структур и процессов, проходящих сквозь Begriffsgeschichte, она в качестве главного двигателя истории выводит на первый план человеческое поведение. История – это история творческих индивидов, тех, кто трансформирует политический язык и тем самым политику и чья лингвистичность подчеркивается у всех представителей англоязычного подхода. Однако, сосредоточивая внимание на том, «как совершать действия при помощи слов», придавая особое значение витгенштейновским языковым играм как «дому бытия», англоязычные теоретики рискуют оказаться в положении тех философов, которых в «Похвале Глупости» Эразма описывает сама Глупость. Говоря ее словами, эти теоретики языка, будучи захвачены «сущностями» и «особливостями» языковых игр, «не замечают ям и камней у себя под ногами» [Эразм Роттердамский 1960: 70]. И в этом отношении тем, кто хочет изучать «идеи в контексте», требуется быть внимательным к творческому напряжению между языком и обществом, как его понимает Козеллек и подчеркивает Ханс Эрих Бёдекер [Bödeker 1998].

В то же время онтологическое различие между языком и обществом, которое лежит в основании Begriffsgeschichte, является глубоко проблематичным. Согласно Козеллеку, «язык и история не могут в своей целостности зависеть друг от друга» в силу «таких долингвистических, метаисторических условий человеческой истории, как время, граница между внутренним и внешним и иерархия». Когда неустойчивое разграничение между «внутренним» и «внешним» «отвердевает в бурных конфликтах между другом и врагом», когда иерархия «ведет к порабощению и постоянному подчинению», тогда, пишет Козеллек, «будут происходить события, или цепочки событий, или даже потоки событий, которые находятся за пределами языка». В то время как над немецкой историей нависает тень Холокоста, Козеллек утверждает, что «есть такие события, для которых у нас нет слов, которые оставляют нас немыми и на которые, вероятно, мы можем реагировать лишь в тишине» [Koselleck 1989: 652].

Источник, вдохновивший концепцию истории Козеллека, может быть найден в классических трудах Геродота и Фукидида. Ее лейтмотив происходит из Геродота: «…Есть много вещей, которые нельзя объяснить словами, но только делами. Но есть и другие, и их можно объяснить, но от этого не бывает какого-то хорошего результата» [Koselleck 1989: 653][396]. А превращая «напряжение между речью и действием в центральную методологическую ось» изучения истории, Козеллек следует Фукидиду [Koselleck 1989: 655]. В то же время он признает, что долингвистические условия человеческой истории и конфликты, которые они порождают, не только «схватываются человеком лингвистически», но и «социально преобразуются или политически регулируются посредством языка» [Koselleck 1989: 652]. Таким образом, как утверждает Иен Хемпшер-Монк, экстра– или долингвистичность политики и общества серьезным образом нуждаются в уточнении [Hampsher-Monk 1998]. Социальные структуры являются лингвистическими структурами; политическое действие является лингвистическим действием. Признать, что человек – социальное и коллективное существо, значит признать его лингвистическим существом. История языка включает в себя социальную и политическую историю.