Begriffsgeschichte и история политического языка далеко ушли от наследия традиционной герменевтики. Гуманитарные и социальные науки в последние два десятилетия испытали сильное влияние лингвистического поворота, на протяжении этого столетия проходившего в философии. Язык, прежде считавшийся инструментом, которым мы пользуемся для выражения идей или отражения реальности, был возведен в категорию «среды, в которой мы живем» [Bernstein 1983: 145]. Онтологическое понимание языка как дома бытия, das Haus des Seins, говоря словами Хайдеггера, привело к серьезным эпистемологическим и методологическим дебатам в интеллектуальной истории. Как писал Дональд Келли, «даже история идей, как бы она ни стремилась к непрерывной длительности, на практике вынуждена вести дела в валюте преходящего – начинать свой путь из пещеры человеческого дискурса и в конце концов опять возвращаться в нее» [Kelley 1987: 143][390].

Внутри собственного исторического и интеллектуального контекста Begriffsgeschichte и история политических языков оказались поглощены лингвистическим поворотом. Begriffsgeschichte опирается на основные элементы философской герменевтики Ханса-Георга Гадамера и подвергает ее критике [Koselleck, Gadamer 1987; Richter 1990: 44–45; 1995: 35]. Помимо непосредственного участия Хайдеггера и Гадамера в философской Begriffsgeschichte, как об этом свидетельствует Archiv für Begriffsgeschichte, проект Geschichtliche Grundbegriffe «исходил из исторического исследования, которое делает акцент на герменевтике и, следовательно, важности концептуального аппарата, горизонтов и самопонимания исторических акторов» [Richter 1995: 35]. Теория Begriffsgeschichte Козеллека во многом представляет собой осознанную попытку опустить философскую герменевтику Гадамера с ее онтологических и эпистемологических высот и сделать релевантной для практики истории.

Исходя из классической аристотелевской позиции, согласно которой люди – изначально социальные и общающиеся между собой существа, Козеллек утверждает, что общество и язык являются метаисторическими априори, без которых история была бы непостижимой. Соответственно, история понятий и социальная история претендуют на независимую универсальность, что распространяется и на такие исторические субдисциплины, как культурная, экономическая и интеллектуальная история[391]. Однако в концепции немецкой Begriffsgeschichte независимость истории понятий и социальной истории не ведет к унификации, поскольку Козеллек настаивает, что «язык и историю следует аналитически разграничивать, так как ни одна из этих сфер в своей целостности не может зависеть от другой». Признавая онтологическую важность языка, он, используя гадамеровскую терминологию, утверждает: есть нечто, что является домом бытия в большей мере, чем язык: «История в актуальном ходе ее происшествий является иным модусом бытия, нежели модус языка, на котором о ней говорят (будь то до, после или одновременно с происходящими событиями)» [Koselleck 1989: 649]. Хороший пример – любовь, поскольку Козеллек утверждает, что фигуры речи двух влюбленных не обязательно отражают любовь между двумя индивидами [Koselleck 1998: 26]. Как любовь не может быть сведена к языку влюбленных, так и общество не может быть сведено к языку его членов. История понятий должна начаться с онтологического признания, что язык и общество являются двумя разными этажами дома бытия.