Конечно, это было очень грустно, но она понимала, что пришли другие времена, а с ними, что естественно, другие люди; так было всегда и всегда будет. Всё же, возвращаясь домой (особняк она отдала еще в Октябре обществу политкаторжан, оставив себе только двухкомнатную мансарду, впрочем, очень уютную, похожую на студии парижских художников, в этом же духе ее и обставила), де Сталь с сожалением вспоминала, какими они все были до войны. Многое из того, что сегодня сделалось нормой, тогда между товарищами по партии было невозможно. Правда, и прежде не всё между ними было безоблачно, но нынешние свары и грызня казались немыслимыми. Впрочем, иногда ей приходило в голову, что она и здесь заблуждается, просто раньше она была независима, могла на это не обращать внимания.

В начале восемнадцатого года настроение у нее улучшилось, и не потому, что она смирилась, причина была другая: в Москву переехал весь ЦК и Совнарком, и их отношения со Сталиным после десятилетнего перерыва возобновились. Она очень боялась встречи с ним, не знала, как себя с Кобой вести, но он сам пришел к ней в первый же день по приезде и, бросив дела, провел у нее целые сутки. Они не могли оторваться друг от друга, всё было так, как в первый раз на пароходе “Эльбрус”, а когда наконец силы у него кончались и он с закрытыми глазами в изнеможении ложился рядом, она, счастливая, плакала от радости.

Она любовалась им, не могла наглядеться на его открытое, благородное лицо, красивый высокий лоб, крепкую и в то же время стройную фигуру; за эти годы он очень возмужал – и всё равно остался ее ребенком, ее сыном. И она имела право им гордиться, ведь вскоре после переезда Сталина в Москву его сделали первым секретарем ЦК, то есть, казалось, именно ему была теперь передана практическая работа по строительству и организации партии.

Но, увы, здесь ее ждало разочарование. Дважды побывав на заседаниях политбюро (оба раза там обсуждалось положение с наукой в стране) и понаблюдав за Сталиным, другими членами ЦК, она многое поняла. Сталин был человеком необычайно честным, порядочным, он с восхищением относился к старым деятелям партии, особенно к тем, кого в партии было принято считать ораторами и теоретиками, к ним он питал почти детскую любовь. Они-то и выдвинули его в секретари ЦК, потому что в их дрязгах он никогда бы не стал участвовать, да и не поверил бы, что такое вообще возможно между товарищами по подпольной работе.

У него были иные представления о дружбе, чести, достоинстве – идеалистом он был до мозга костей. В партии это было отлично известно, и Троцкие, Каменевы, Бухарины, Зиновьевы, им подобные на время, пока не накопят силы для решающей схватки, отдали ему секретарство. На заседаниях политбюро они, к какой бы платформе ни принадлежали, откровенно насмехались над Кобой; он был среди них белой вороной, деревенским дурачком, и они не могли ему простить, что он лучше их. Сталин же не замечал, что над ним издеваются, наоборот, он по-прежнему смотрел им в рот и лишь с восторгом пересказывал остроты, отпущенные по его адресу. Когда он делал это, ей хотелось одного – плакать.