– Слушай, не хочу ругаться.

Я, похоже, повысил голос, когда произносил «вчера».

– С чего ты взяла, что я хочу?

– Ты явно недоволен.

– Не приходит в голову, с чего бы?

– Скажи уж, раз все равно собирался.

По тону голоса я понял: такие разговоры у нее случались раз сто. Она смертельно боялась очередного и, возможно, задолго до меня заприметила его указатели, объезды, перекрестки, круговое движение и аварийные выходы.

– Уверен, ты заранее знаешь, что я скажу.

– Думаю, да. Но ты давай, – добавила она, подразумевая «если тебе от этого полегчает».

– Наверное, ни к чему.

«Наверное, ни к чему» – в смысле: да как хочешь.

– Скажем так: мне жаль, что ты так быстро изменилась.

Она уставилась на печенье, как ребенок, которого ругают, или как человек, который пытается выиграть время, собраться с мыслями, сформулировать подходящий ответ. Или как человек, сидящий на облаке. Мне страшно хотелось услышать, что я решительно неправ, что она со вчерашней ночи ничуть не переменилась, хватит уже вкладывать ей в рот чужие слова и заставлять ее говорить то, чего она говорить не собиралась.

– Может, таков мой ад.

– Каков твой ад?

– Вечно я всех разочаровываю.

– И винишь их в этом?

– Нет. Пожалуй, нет. Сначала подвожу к этому, а потом разочаровываю.

Судя по ее тону, подвести человека к разочарованию куда хуже самого разочарования, которое способно привести на больничную койку.

Я пристально посмотрел на нее.