Элена уже стоит спиной к стене, упираясь в обшивку ладонями.

– Что нам теперь делать? – очень тихо спрашивает она, видимо, саму себя.

Бурбон снова разворачивается ко мне; подошвы его ботинок тихо шуршат по ковру.

– Монтегю, где чертов ключ?

– У меня н-нет, – выговариваю я. Похоже, я прокусил губу до крови, и она тоненькой струйкой стекает по подбородку, но я не могу пошевелиться от страха и ее не стираю.

– А у кого тогда? Говори! Где он? – Я не отвечаю. Герцог швыряет меня спиной на кровать, я молча падаю.

Ненадолго повисает полное звуков молчание. За окном слышно толпу на площади – радостный, несмолкающий шум. Я чувствую на себе взгляд герцога, он будто все еще ждет моего ответа. Но черта с два я выдам Перси и Фелисити. Лучше умереть от его руки, лишь бы они могли спастись.

– Хорошо же, – бросает Бурбон, разворачивается и продолжает уже другим тоном: – Эй, пират, вставай. Я сказал: вставай.

Я наблюдаю, как Сципион поднимается на ноги. Кожа на его щеке содрана каменьями с перстня Бурбона, на ней уже взбухают тонкие полосы кровавых капель, на темной коже похожих на бриллианты.

– Сейчас ты отправишься к двум спутникам Монтегю. Не сомневаюсь, оба на твоем попечении, – произносит Бурбон медленно, будто Сципион умственно отсталый. – Сообщи им, что на рассвете они должны быть на острове Санта Мария-э-Марта, одни, с Лазаревым ключом и без единого пирата. Если хоть одно из условий не будет выполнено, я застрелю мистера Монтегю и брошу его труп в Венецианскую лагуну.

Для пущей убедительности он выхватывает пистоль и изображает выстрел. Бах!

Я роняю голову обратно на кровать.

Секунду помолчав, герцог взводит курок – будто кости трещат.

– Шагай уже, – говорит он. – А то прямо сейчас его застрелю.

Мгновение спустя гвозди в ботинках Сципиона жалобно цокают о доски пола, хлопает дверь, и я остаюсь наедине с мучителями.

Как только Сципион уходит, Элена выкрикивает, будто долго сдерживалась:

– Не убивайте его!

– Не теряйте голову, condesa[22]. – Раздается какой-то стук, и на деревянную поверхность падает что-то тяжелое. Все, что стоит на дереве, дребезжит. – Иисусе, какие же женщины ветреные создания…

Я вдруг понимаю, что Элена стоит между нами, будто не верит, что он не пустит пистоль в дело.