Число изданий, вышедших после истечения копирайта, как и различие в ценах между изданиями произведений, защищенных копирайтом и находящихся в общественном достоянии, нередко фигурировало как доказательство пагубного влияния литературной собственности на прогресс просвещения. Приверженцы общественного достояния от имени «народа» выступали за доступность национального культурного наследия для масс; они утверждали, что упразднение авторских прав обогатит домашние библиотеки бедных, но грамотных рабочих и крестьян. Однако эта популистская риторика едва ли соответствовала реальной ситуации в России с ее «ничтожно малым числом читателей оригинальной литературы»[1020] и просветительским устремлениям тех русских писателей, которые вслед за Львом Толстым проводили различие между «классической» и «популярной» литературой и писали именно для такого читателя. Не отвечала она и реальным запросам чрезвычайно узкого круга читателей массовой литературы. В числе прочих на наивность популистских заявлений о доступности литературы указывал юрист Владимир Сергеевич. Не погнушавшись проверить реальный ассортимент товара у сельских книготорговцев, он обнаружил, что вместо дешевых изданий стихотворений Пушкина за 2, 3, 5 или 10 копеек (например, по таким ценам шли издания комитетов грамотности) они предлагали значительно более дорогую религиозную литературу и книги по гигиене и медицине[1021]. Русская деревня была завалена массовыми изданиями от коммерческих фирм, специализировавшихся на популярной литературе: своим стилем, языком и даже моралью эти книги нередко не соответствовали «высокому канону» классической литературы[1022], хотя по иронии судьбы сюжеты некоторых из этих книг были украдены из «классической» литературы и, соответственно, предлагались массовому читателю в весьма своеобразной трактовке.

Скудость чтения могла трактоваться как аргумент и за сохранение авторского права (русские писатели не могли рассчитывать на крупную аудиторию), и против него (для своего развития отсталая культура чтения нуждалась в дополнительном импульсе). Вообще же участники борьбы с неграмотностью призывали к упразднению авторского права или к сокращению срока его действия[1023]. Так или иначе, просвещение народа и грамотность стали восприниматься как общественное благо, не менее важное, чем строительство железных дорог или охрана лесов. К. А. Рихтер, выступая в 1875 году на съезде юристов, заявил, что государство должно признавать свободу интеллектуального творчества и вознаграждать авторов за их труды. Он ссылался на отмену крепостного права как на пример вмешательства государства в имущественные отношения (мы снова сталкиваемся здесь с этой параллелью), упомянув и об отчуждении земель для строительства железных дорог. Он и в данном случае ожидал, что государство вмешается и возьмет на себя предоставление общественных благ. Плоды интеллектуальной деятельности в большей степени, чем плоды физического труда, подходили под определение общественного блага: кусок хлеба будет съеден, в то время как книга или идея станет «достоянием массы людей»[1024]. Рихтер, придерживаясь той же позиции, что и Герман в 1828 году, полагал, что рыночные механизмы в сфере просвещения неэффективны: школьник предпочтет роман учебнику, юный музыкант предпочтет вальсы Иоганна Штрауса упражнениям в контрапункте. Публика нуждается в руководстве, и наилучший способ обеспечить такое руководство – национализация интеллектуальной собственности. Коллеги Рихтера не поддержали его призывов: идея тотальной национализации оставалась маргинальной.