– Знай, в каждой аптеке я думала о тебе, – заключила Марьяна.

Костя кивнул, но не успокоился. Понимает ли Марьяна, что он о ней же и тревожился? Испортившееся настроение не наладилось ни от повторных извинений, ни от Марьяниной красоты. Он перестал чувствовать прелесть теплого весеннего воздуха, не замечал осторожных прикосновений девичьей руки.

– Прости, Марьяна, я бы хотел объяснить… Все-таки мне грустно не без причины.

Не без удивления, как бы со стороны он следил за своими многословными объяснениями, видел, что выглядит мрачным занудой, но не мог остановиться, не договорив. Марьяна кивала, она больше не пыталась провести пальцами по Костиной спине или взять его за руку. Примерно на двадцатой минуте она тихо спросила:

– Костя, что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Только чтобы поняла, – упрямо проговорил он.

– Я поняла. Мы продолжим лекцию или, может, мороженого возьмем?

Костя купил эскимо, но еще некоторое время рассуждал о том, что его признание не тема для иронии, Марьяна при этом стойко светилась улыбкой итальянской мадонны.

Прощаясь, они обнялись, и в этих объятьях Костя расслышал всю упущенную радость сегодняшнего свидания, возможно даже острее, чем если бы пережил ее в течение нескольких часов.

•

На дневном отделении университета мальчиков и девочек примерно поровну: в одних группах больше девчонок, где-то сплошь парни, но в целом пропорция – пятьдесят на пятьдесят. В ГФЮУ имеется военная кафедра, так что учеба дает юношам отсрочку от армейской службы, это важный резон отдать сына именно в университет, а не в частное заведение. Но речь о дневном отделении. Вечерники от армии не защищены. Выражение «защита от армии» при всей абсурдности понятно каждому.

На вечернем отделении мальчиков почти вовсе нет или это такие мальчики, которым армия не страшна. То есть либо уже отслужившие в рядах вооруженных сил, либо освобожденные от службы по тем или иным причинам, скажем, по состоянию здоровья.

В пятой группе вечерников на первом курсе учился всего один юноша. Он не служил в армии, был абсолютно здоров и поэтому надеялся до конца учебного года перевестись на дневное отделение. Не заметить или забыть семнадцатилетнего первокурсника невозможно, не стоит даже пытаться. И дело вовсе не в том, что среди девушек-вечерниц он единственный мальчик.

Николай Бит-Ялом напоминал шумерского царька, унаследовавшего трон в отрочестве. Крепко сбитый, смуглый, он словно только что прикатил из Ниппура на золотой колеснице или вывалился из древнего музейного рельефа со своими нефтяными глазами навыкате, смолистыми волосами и бровями. При всем том он был располагающе открыт, приветлив, улыбался немного смущенной улыбкой, как бы относящейся именно к собственной ни-на-кого-непохожести, хотел всем угодить или сказать что-нибудь приятное. В этом желании угодить не было восточной угодливости. Коле Бит-Ялому сразу, до всякого разбора, нравились все окружающие его люди. Нагнав по дороге от метро трех-четырех своих соучениц, он пытался отобрать у них сумки и пакеты и огорчался отказу. Вечно приносил на пары то засахаренные орехи, то турецкую пахлаву, то хурму или груши.