Жадно глядя по сторонам, точно приправляя увиденным кушанье, он аккуратно надкусил пирожное. То, что произошло дальше, плохо поддается объяснению. Вероятно, в этом наплыве горячих слез были и благодарность за разрешение испытаний, и насмешливая радость забытым вкусовым ощущениям, и сознание невероятной бедности и жалкости повода для таких взрывных переживаний. Сам того не понимая, Тагерт сокрушался в молитве и, перемолотый, переплавленный, уничтоженный, возвращался к жизни – новой и единственной.

Через час, успокоившись до полусонного блаженства, он сидел у кабинета инспектора Селезневой, ожидая решения жилищной комиссии. Входя в здание на Сухаревской, Тагерт отстраненно прислушивался к себе. Сейчас он узнает, как решился один из главных вопросов его жизненного обустройства, но душа укутана в вату, точно отложенная на год елочная игрушка. По лестницам и коридору сновали люди, у всех были папки, портфели или стопки бумаг. Перед кабинетом Селезневой сидели еще два посетителя, и Тагерт даже обрадовался, что оглашение приговора откладывается. Он вспоминал, что за последние дни дважды разговаривал с соседом Рымченко просто так, о родителях, о новостях, о компьютерах. Олег, привыкший к единственному тону разговора, поначалу не мог понять, куда тот клонит. Наконец, осознав, что Тагерт всего лишь проявляет миролюбие, успокоился и даже похвастался, что у него в записной книжке имеется телефон Аллы Пугачевой, которой он всегда может позвонить. Сергей Генрихович представил, как Олег звонит певице и говорит: «Рассказывай», – но удержался от усмешки.

Подошла очередь, и Тагерт постучав заглянул в кабинет. Селезнева, все в том же тесном светлом костюме, ответила на приветствие каким-то новым взглядом. Казалось, за минувшие дни она узнала о Тагерте нечто такое, о чем он должен был ее предупредить, но не предупредил и тем самым подвел.

– Сейчас подыму ваши документы. – Селезнева обернулась к стеллажу и вынула толстенный файл, на корешке которого значилось «Комиссия: март – май». – Булаткин сражался за вас, как лев. Хотели завернуть, но Владимир Русланович поставил вопрос ребром: или комиссия прислушается к просьбе мэрии, или все решения комиссии будем подвергать такому же сомнению.

Тагерт хотел было спросить, кто такой Булаткин, но сообразил, что этим вопросом разоблачит себя. Вероятно, какой-то важный чиновник, вступившийся за Тагерта после звонка Водовзводнова.

– Я не понял: мне дадут квартиру?

– Дадут, дадут. Сейчас подпишу смотровой, выберете, а там уж и ордерок вручим.

Помолчав, Селезнева прибавила: