Если бы Костя выехал не загодя, а вовремя, то не встретил бы Катю, которая, как он прекрасно помнил, жила в Гагаринском переулке. Нет, он не думал об этом, не прокладывал маршрут прогулки так, чтобы столкнуться с бывшей подружкой или хотя бы пробежаться по памятным местам их расстроенного романа.

Катя Косте обрадовалась. Хотя дело шло к половине четвертого пополудни, казалось, что она недавно проснулась: взгляд заболочен, черные короткие волосы взъерошены. «Я нежна, уязвима и нуждаюсь в заботе», – говорил ее вид. Уязвимость – Катино оружие, подумал Костя. Он вспомнил, как долго, в несколько приемов, Катя его бросала, как однажды он целую ночь просидел на лестнице у ее квартиры. Утром, выйдя из дому, Катя закричала: «Как ты меня напугал!» – и в слезах бежала от него через двор. А он только хотел знать: за что? Чем он провинился, чем заслужил расставание?

Он тогда был уверен (уверен и сейчас): люди сходятся и расходятся по какой-то причине. Если Катя начала с ним встречаться, позволяла себя целовать, дразнила – очаровательно дразнила, – как бы ненароком расстегивая пуговки на своей блузке, значит, она нашла в Косте качества, которые объясняют ее доверие и приязнь. И если позже она изводила его капризами, тягостным молчанием, заявлениями о расставании, следовательно, в нем исчезли некие качества, которые удерживали пару вместе или обнаружились какие-то новые черты, не позволявшие им остаться парой. Может, сам того не ведая, он сказал или сделал нечто такое, что в Катиной системе взглядов было непозволительно? Костя тысячи раз прокручивал мысленные записи их встреч, обследовал каждое сказанное слово, каждое движение и не мог решить, что сделал не так. Ему и в голову не приходило, что мужчина и женщина оказываются вдвоем или расстаются не по совокупности нужных качеств, а просто потому, что хотят или не хотят быть вместе.

Глядя на Катю, Костя не стал задавать так долго мучавший его вопрос, отчего она его бросила. Сейчас он хотел, чтобы Катя видела: у него все прекрасно, он идет на свидание и его новая избранница куда красивее, умнее, добрее ее. Как обычно, Гоголевский бульвар оказался малолюден. Повышая голос, отчалил от остановки пятнадцатый троллейбус, два пенсионера на лавочке играли в нарды, что-то искала в траве стайка голубей.

– Хвастаться будешь, Костик? – Катя насмешливо подергала его за рукав рубахи. – Или жаловаться на жизнь?

В ее жесте он уловил ту игривость, готовность нарушать приличия, которая так волновала его прежде. Вероятно, чтобы отделаться от несвоевременных воспоминаний и жестов, Костя небрежно произнес: