Было примерно десять утра, когда он услышал, как по коридору прошлепали босые ноги, щелкнул выключатель, из-за закрытой двери раздался звук льющейся воды. Голосов он не разбирал. Через четверть часа с кухни раздался белеющий шум закипающего чайника. «Может, они выпьют чаю и тихо уйдут?» – тоскливо подумал Байярд. Но ничего не поделаешь, надо вставать, неудобно. «Неудобно? Ха!» Он оделся, не глядя по сторонам нырнул в ванную. Если бы можно было просидеть здесь пару лет, он бы так и сделал, да уж больно противно видеть в зеркале себя. Вздохнул, распахнул дверь и вышел на кухню.

– Доброе утро, красавчик! – приветствовала его Настя Петрова.

– Садись, завтрак готов, – вторила Лиза Павлючик.

Свежи, опрятны, одеты как давеча, улыбаются и, кажется, совсем не сердятся. Словно не было минувшей ночи, и все трое снова оказались во вчерашнем дне. Он молча сел на диванчик, и тут же перед ним появились на тарелке свежепожаренные гренки с остатками вчерашних сосисок. Из чашки с чаем поднимался туман. Байярд, который совсем не спал, воспринимал эту заботу двух прекрасных дев как необъяснимый, но приятнейший сон. Почему они не обижаются? Почему так ласковы с ним? Ведь то, что случилось ночью, непростительно. Но сейчас у него нет сил и способностей, чтобы выработать хоть какую-то гипотезу, и он послушно, с благодарностью принимает эти незаслуженные подарки из девичьего рая.

Он проводил их до метро, вернулся домой, рухнул в постель – не в свою, а родительскую – и втянулся в глубокий сон без единого видения. Он не слышал ни птичьего гама, ни хлесткого шума поливальных машин, ни гудков, ни детских криков, словно спал не в толще городского хаоса, а в вате летнего облака.

•

Пробежал торопливый дождь, лужи подернулись светящимися разводами липовой пыльцы. В аудитории Тагерт встряхнул и раскрыл зонт. На черной ткани смолой блестели капли.

На последней перед каникулами консультации Чеграш среди должников не было. «А чего ты хотел, болван?» – подумал доцент и успокоился. С завтрашнего дня он уходит, пускай грехи отпускают другие. В свой последний день он не совершит ничего такого, из-за чего придется терзаться раскаянием.

Востриков, вечернее, тексты – зачет. Паублите, дневное, тексты – зачет. Лихих, перевод из Кемеровского университета – задание на сентябрь. Капли воды исчезли с зонта, народу прибавилось. Тагерт наслаждался ощущением, будто он – отлаженный бесчувственный автомат. Везиров тексты не сдал, заламывал брови, умолял дать возможность подготовиться и повторно ответить в конце консультации. Услышав эту монотонную мольбу, все сидящие внимательно поглядели на Сергея Генриховича: разрешишь? Если разрешишь ему, разреши и нам. Тагерт разрешил.