Рваная волна зелени, озорства, розового огня, фортуны несла из улицы в улицу, из двора во двор крупного, сутулящегося мужчину, размахивающего портфелем, и кудрявую кареглазую девушку, которая, кажется, и была истинной причиной этой поздней весны. Как они оказались на бульваре, где пахло отцветающей липой? Как сели на резную скамью рядом с уродливыми деревянными медведями? Так случается во сне, где никто не принимает решений, а все происходит невесть как само собой. Они были прикованы к происходящему, как прикованы к карусельному кругу разноцветные лошадки, олени и самолеты. Только и от этого кружения, и от самой прикованности двое испытывали счастье, сильное, как страх.

Все, что было дальше… А что было дальше? Цветочный и хлебный запах волос? Паузы-озера? Внезапность ночи и прохлады? Не важно, что было. Важнее другое. Времени – привычного времени – больше нет. Здесь, на бульваре, на резной скамейке, в лабиринте запахов, оказалось, что все быстрое быстро как-то по-другому, и медленное, хоть и не ускорилось, не замедлилось, просто изменило свою природу. Быстрое было все, кроме них двоих, оно вертелось, шумело, щебетало, лопалось миллионами пузырьков. А медленное – это тепло значительности, которое сводило их не сразу, долго-долго, как будто в каждую секунду набились целые библиотеки хроник, целые поля распускающихся маков, целая жизнь ожиданий. Это счастье было таким трудным, что Тагерт боялся с ним не совладать, заплакать, вспыхнуть, истлеть, умереть.

– Родители меня убьют, – произнесла Лия таким счастливым голосом, точно будущее убийство было долгожданным подарком к совершеннолетию.

Время вернулось, но прежнего вида так и не обрело. Они ехали в вагоне метро, стараясь не взяться по забывчивости за руки. Потом была бесконечно долгая дорога через какие-то темные задворки и закоулки, мимо окон-аквариумов, через запахи земли, цветов, бензина, мокрой гари, вдоль музыки, несущейся из распахнутых дверей подъезда.

– Вот это окно мое, – она указала рукой.

– Почему же оно горит, если тебя нет дома?

– Потому что в этом ненормальном доме нет частной собственности.

Она потащила его в подъезд, почти до самых дверей. Дрожала от страха, возбуждения, восторга: вот сейчас, в эту секунду кто-то может выйти из квартиры. Или соседи… Целуясь, они пытались не засмеяться.

•

В половине десятого утра Валера Байярд с рюкзаком и гитарой стоял ровно посередине между двумя эскалаторами на Комсомольской-кольцевой. Поскольку встречи обыкновенно назначают в центре зала, в этой части платформы можно встретить немало людей, у которых на лицах написано ожидание – то ли друга, то ли возлюбленной, то ли передачи. Вероятно, такое выражение сейчас было и у Валериного лица. Пару дней назад пришла эсэмэска от Насти Петровой. Смысл записки такой: в субботу ребята из Союза студентов едут в лес, берут гитары, еду, может, приедешь? Сначала Байярд собирался отказаться. Но поскольку каждый день вспоминал ту дурацкую ночевку с Настей и Лизой, решил: поеду. Произойдет что-то новое, заслонит впечатлениями нелепый случай. Байярд так и не мог понять, обиделись на него девчонки или нет. Выходило, что не обиделись. По крайней мере, Настя. Интересно, едет ли в лес Лиза? Он спросил у Насти, нельзя ли доехать на машине. Настя отвечала, что многие на своих тачках, но она знает дорогу только от станции.