Через десять минут он увидел Настю, но не сразу узнал. Точнее, узнал, но не поверил глазам. Петрова явилась в таком виде, в каком никто не ходит в лес: в легком желтом платьице и в черных туфельках. В руке она держала большой пакет, который тотчас передала Байярду. Можем двигать, сказала она, остальные на машинах. И не дожидаясь ответа, зашагала в сторону эскалатора. От нее пахло какими-то тончайшими духами.

– Насть, тебя закусают, – сказал Байярд Настиной спине.

– Ты меня закроешь своим телом, – отвечала Петрова, не оборачиваясь.

Кавээнщица. Байярд пожал плечами, хотя пожимать плечами с рюкзаком на спине не слишком удобно. До станции Донино доехали быстро – Настя болтала без умолку. Байярд спросил, приедет ли Лиза, Петрова парировала: соскучился по Лизе?

На платформу они сошли вдвоем. Тени редких облаков плыли по пустым перронам, между путями подрагивала на ветру безродная травка.

– Ну и где народ? – спросил Байярд, жмурясь на пригреве.

– «Где-где». На лужайке. Место сбора там.

– Значит, тут никого не ждем?

– Байярд, ты сегодня какой-то смурной. Ну, подожди здесь, может, кого дождешься, – сказала и усмехнулась.

Валера поглядел на Петрову. «Ноги голые, все просвечивает. Губы накрасила, дура», – подумал он, но тут же мысленно перечеркнул последнее слово, исправил на «дурочку». Интересно, приедет ли кто из гитарного клуба?

Шли перелеском, мимо высокого забора, пересекли бетонку и ступили на тропу, сплошь устеленную прошлогодней хвоей. То и дело Петрова изящно хлопала себя по шее, по лбу, по ногам. Солнце стояло высоко, пьяно дышали льнянки, яснотки, таволга, цвело и млело лесное разнотравье. Где-то далеко слышался прозрачный отсчет кукушки. Деревья по обе стороны то расступались, как бы приглашая свернуть с тропы, то снова смыкали ряды. Наконец слева открылась небольшая поляна с костровищем посередине. В двух шагах от рыхло-черного круга лежало бревно, видимо, долгие годы служившее скамьей.

Байярд уже набрал воздуха сказать, что и здесь пока никого, кроме них нет, но передумал и выдохнул.

– Дорогой, ты собери костер, а я семейный уют замучу́, – раздался звонкий шлепок, и изменившийся голос Петровой прибавил: – Знаешь, гнус, где самое сладкое.

Через четверть часа в сердце поляны полыхал постреливая огонь, бревно оделось клетчатым пледом, а на клеенке сгрудились съестные припасы из круглосуточного магазинчика. Двое держали над огнем сардельки, нанизанные на прутики, и сок из розовых разломов шипя капал в костер. И был полдень, и было лето, и было хорошо, но все-таки странно.