– Настя, где же все? – спросил Байярд.

Он уже начинал подозревать себя в глубинном идиотизме, но, но, но… Если Петрова все подстроила, чтобы они оказались здесь вдвоем – и это платье, и помада, и ее коленки, – как себя вести? Тогда, ночью, он тоже уверил себя, что от него ждут любовных подвигов, а что вышло? Глубинный идиотизм.

– Сыграй мне ту песню, – попросила Петрова, понизив голос. – «Из полей тянет голодом».

– «Холодом», – механически поправил Байярд, который расчехлял гитару.

– Да? – Петрова захохотала, как валькирия (если валькирии хохочут, конечно). – Ну хоть так спой.

Ветер гнал дым костра на них, Настя жмурилась, на глазах выступили слезы.

– Как же классно, – произнесла она, когда стих последний аккорд.

Байярд кивнул, отложил гитару и двинулся сквозь дым к костру, чтобы подбросить пару веток. При его приближении дым ловко уклонился в другую сторону. Раздался писк комара. Вставая, Байярд пробормотал: «Пора бы побрызгаться отравой». Повернулся и натолкнулся на неслышно подошедшую Петрову, которая обвила его руками. «Это вместо аплодисментов», – хихикнула она и подняла к нему лицо. Байярд не верил своим глазам, и потому за мгновение перед замедленно приближающимся поцелуем закрыл их. Прозвучал нежный писк, и вдруг щеку обожгла пощечина. Объятия разомкнулись. «Опять! Как той ночью! Зачем…» – взорвались мысли, но Петрова сказала: «Комар. Иди сюда». Этот поцелуй пошел как по маслу, подлитому в огонь горящей щеки.

Глава 28 Две тысячи седьмой

Глава 28

Две тысячи седьмой

Даже счастливая любовь бывает тяжела и тянет, тянет неотвратимо, как на дно – ввысь, в дорогу, куда угодно, только бы еще ближе к любимой. Мысль чугунеет набатом, пересыхают губы, палящей любви повсюду тесно. Взять за руку мало, меняться дыханиями мало. Нет такой близости, при которой мужчина не чувствовал бы, как соскучился по той, что тает в его объятьях. Любви всего мало, она ищет большего. К примеру, любовь не хочет вечно оставаться тайной. Ей нужно признание – и в смысле исповеди, и в смысле одобрения. Влюбленные хотят постоянно говорить о своих чувствах. Прежде всего друг другу, но и этого мало.

Любовь Тагерта и его бывшей студентки пока оставалась тайной, почти непризнанной. Сергею Генриховичу просто некому было рассказать о происходящем. Паша Королюк давно уже дружил отдаленно, Косте Якореву рассказывать о счастливой любви просто бестактно.

Лия – другое дело. У Лии большая семья, где все ее любили, полно подружек. Была еще школьная учительница истории, с которой они продолжали дружить. Но о Тагерте Лия Чеграш поведала только своей бабушке. Шаг верный, даже мудрый: Лиина бабушка была тем самым человеком, который умел оценивать людей и их поступки поверх принятых правил. Не потому что пренебрегала правилами, а потому что правила следует выводить из жизни и ради жизни, а не наоборот.