Возвращаясь в зал, Сергей Генрихович размышлял, знает ли сам Чудихин слова нового гимна. Задать этот вопрос напрямую не хватило смелости, а если бы хватило, как проверить правдивость ответа?

После обеда людей в зале стало меньше, притом студенческая часть полностью поменялась. Хотя студентам, как и преподавателям, было велено присутствовать на заседаниях с утра до вечера, сейчас в задних рядах сидели только те, кому предстояло выступать. Доклад Тагерта значился восьмым, и, убедившись, что дневные выступления так же скучны, как утренние, он продолжил тайное изучение Тойнби, то и дело отвлекаясь на мысли о Лие.

Наконец студентка Абросимова закончила выступление на тему «Криминология и евразийство», и Сергей Генрихович вздохнул, поднялся и двинулся к кафедре. С удивлением он почувствовал, что волнуется. Кто-то из коллег улыбался, встретившись с ним взглядом, но большинство присутствующих не повернуло головы. Впрочем, он ведь и сам не следил за чужими выступлениями – за чем там следить?

Встав за кафедру, Тагерт откашлялся и начал:

– Дамы и господа. Хотел бы в коротком обзоре понаблюдать за связями, объединяющими суд и театральное действо. Вы хорошо знаете, что судебное заседание предполагает известные декорации, распределение ролей, драматические диалоги спорящих сторон и часто – наличие публики, которая ждет исхода с неменьшим вниманием, чем театральная. Черная судейская мантия, напоминающая сутану жреца или плащ волшебника, особой формы молоток, скамья подсудимых, ритуальное вставание при открытии процесса – все это несет на себе черты театрального представления, а то и религиозного ритуала.

Обведя взглядом зал, Тагерт обнаружил, что никто не обращает на него внимания: две англичанки перешептывались у окна, студенты писали и читали эсэмэски, слушали плеер. Сергей Генрихович продолжал:

– В Древнем Риме судебный процесс в еще большей степени походил на сценическое действо. И речь не только об ораторских поединках, которые вызывали такой же интерес толпы, как цирковые зрелища. Мы знаем, что ответчику полагалось – точнее, приличествовало, – являться в суд понурым, небритым, in veste sordida[31], демонстрируя смирение и униженность. Истец, напротив, приходил in veste candida[32], весь в белом, так сказать. Известны случаи, когда ответчики, уверенные в выигрыше, являлись в суд нарядными…

Зал жил своей затаенной жизнью, словно отделенный от докладчика звуконепроницаемым стеклом. Тагерт ощутил обиду, понимая, впрочем, что у слушателей столько же причин обижаться на него самого: он ведь тоже не слушал чужих выступлений. Из какого-то невольного озорства («Вы меня не слушаете? Ну так я буду говорить неслыханное») он двинул доклад в новом направлении: