Тагерт недоуменно умолк и несколько секунд глядел на нового ректора. Что происходит? Галина Мироновна сказала неправду, и ректорат не имеет к делу отношения? Нет, не похоже. Очевидно, Ошеева уже высказала свое решение и обсуждать его не намерена. В чем причина такой непреклонности, Тагерт не понимал. Молчала и Елена Викторовна, ожидая, когда выскочка-посетитель догадается покинуть кабинет.

«Начальство приходит и уходит, говоришь?» – с горечью думал доцент, выходя из ректората. Как бы то ни было, подчиняться вздорным приказам он не намерен.

Глава 32 Две тысячи восьмой

Глава 32

Две тысячи восьмой

Выйдя из метро, Костя Якорев увидел небольшую толпу, обступившую памятник Пушкину. Чугунный поэт с высоты задумчиво читал лозунги:

«Рабочих – на Канары, буржуев – на нары!»

«Рабочим – винтовки, буржуям – веревки!»

«Бог велел делиться!»

«Ешь бесплатно!»

«Кажется, бунт начинается…»

С двух сторон раздавались голоса мегафонов. Первый голос – высокий, сипловатый, принадлежал оратору, которого Якорев не мог видеть. Оратор выкрикивал хлесткие фразы, обличавшие потребительский деспотизм, ряженую оппозицию и кремлевских миллиардеров. Другой голос принадлежал плотному мужчине в серой пятнистой униформе, видимо, офицеру милиции. У обочины выстроилась колонна маленьких автобусов, перед которыми темнела цепь омоновцев в черных блестящих шлемах. Прозрачные забрала шлемов были приподняты, открывая молодые лица, с которых старательно изгнали всяческое выражение. Омоновцы стояли, широко расставив ноги, как лагерные охранники в фильмах о войне. Второй голос монотонно повторял:

– Граждане митингующие. Акция не согласована и незаконна. Не затрудняйте проход граждан. Просьба немедленно расходиться.

Граждане митингующие не обращали на просьбу внимания, офицер продолжал равнодушно говорить в мегафон, не меняя ни слова. Казалось, таков уговор: несогласные митингуют, милиция выражает несогласие с несогласными, и это создает необходимый баланс, позволяющий обеим сторонам делать свое дело и сохранять лицо.

Приглядываясь к плакатам, Костя решил пересечь площадь и перейти на бульвары. Он уже поравнялся с Пушкиным, как вдруг что-то случилось. Якорев даже не понял хорошенько, что именно. То ли кто-то из митингующих зажег фаер, то ли в сторону автобусов полетел помидор, словом, случилось нечто, нарушившее наконец равновесие. Дальше время разогналось до беспощадной перемотки. Омоновцы, которые минуту назад неподвижно стояли со стеклянными (или плексигласовыми) глазами, ожили и бросились в толпу. Кто-то отбивался рюкзаком, кто-то бросал в милиционеров плакатиками, а омоновцы, молотя дубинками, выхватывали людей и волокли к автобусам. В считанные мгновенья Костя оказался в людском водовороте и почувствовал, как кто-то вцепился ему в рукав. Он оглянулся, увидел блестящий шар шлема и злые молодые глаза бойца. Омоновец был ниже ростом, Костя рванул руку, чувствуя, как от манжета рубахи отрывается пуговица, а к лицу приливает волна ярости.