Взгляд заведующей сделался строже.

– Вы хотите, чтобы я спорила с ректоратом по поводу их распоряжений? Пошла к ректору и сказала: «Елена Викторовна, наш преподаватель считает, что вы ошиблись»?

– Почему бы нет? Разве начальство не ошибается?

– Сергей Генрихович, когда вы сдадите готовую методичку?

– Методичка сдана в архив. И никто не заставит меня перечеркнуть годы работы – заметьте, обдуманной работы – над учебником-словарем, созданным специально для юристов вообще и для нашего университета в частности.

– Что ж, – отвечала Булкина, не глядя более на собеседника, – значит, эту работу проделает кто-то другой.

Тагерт понял: новая заведующая скорее заменит всех преподавателей, чем попытается переубедить начальство. Что же, видимо опять придется действовать самому.

– Галина Мироновна, я вынужден обратиться в ректорат. Здесь явно какое-то недоразумение.

Заведующая развела руками: если кому-то взбрело на ум испортить себе жизнь, она не властна это запретить. Больше она не поднимала глаз на посетителя, показывая, что у нее хватает более важных и срочных дел. Безумие! Эта идея с переходом на методичку напоминает решение отказаться от нового автомобиля и пересесть в телегу. Более того, не настоящую телегу, а нарисованную. Возвращение к разбитому корыту. Он решил идти в ректорат немедленно.

В этом крыле университета Тагерт не был давно. Здесь ничего не переменилось: ковры, приглушенный теплый свет, ухоженная официальная тишина. Секретарша Ошеевой сидела теперь за другим, главным столом, над которым висел портрет Водовзводнова, тот самый, встречавший посетителей в день похорон.

– Елена Викторовна на защите. Уже давно, скоро придет, наверное, – сказала Леся.

«Я подожду». Тагерт вышел в небольшой коридор, ведущий в приемную. Обычно здесь дожидались приема посторонние посетители не самого высокого звания: в самой приемной не так уж много места. Хотя сейчас приемная пустовала, Тагерт неосознанно выбрал этот коридор, словно подчеркивая, что не претендует ни на какие привилегии.

Время тянулось тем томительнее, чем беспокойнее кружились мысли о предстоящем разговоре. Ошеева не изучала латынь, следует найти наилучший пример, который мог бы убедить ее в неразумности отказа от словаря. Настоящие цветы и искусственные? Нет, не туда (он вспомнил портрет в приемной). Парное деревенское молоко и порошковое? Господи, парной учебник, что за чепуха? Симфонический оркестр и синтезатор? Все не то! Тагерт сам заказывал синтезатор для нужд своего театра.

Дверь отворилась, и латинист увидел нового ректора. Ошеева приближалась, держа на весу странный, по-видимому тяжелый предмет. Это было нечто высокое, лежавшее на круглом блюде и покрытое марлей, сложенной вдвое. Кое-где марлю пропитывали влажные пятна.