– Вы что творите! – крикнул он, но тут подбежали еще два бойца, один из которых ударил Костю по шее дубинкой.

Снова – уже с двух сторон – схватили за руки, заломив одну за спину и потащили к автобусу. Через четверть часа в автобусе оказалось около тридцати человек, по большей части молодые ребята, но не только. На одном из передних сидений очутился дедок лет семидесяти с бурой от загара шеей и красной ленточкой, приколотой к лацкану пиджака.

– А давайте споем, – громко предложил дед и, не дожидаясь согласия, завел:

Очевидно, ветеран полагал, что молодежи пионерская песня окажется ближе, чем «Интернационал» или «Марсельеза». Молодежь отнеслась к песне положительно, но слов не знала. Поэтому две девчонки, сидевшие недалеко от Кости, звонко запели:

Эту песню знали почти все, и автобус грянул:

Как ни удивительно, омоновцы не пытались прекратить этот хоровой бунт, и машина тронулась с места, до отказа набитая вызывающим криком:

Через несколько минут колонна автобусов разделилась, развозя задержанных по разным изоляторам. Машина, в которой везли Якорева, попетляв у Белорусского вокзала, нырнула в пресненские задворки и спустя четверть часа приостановилась у ворот, которые разъехались и втянули автобус в небольшой дворик. Задержанных провели по коридорам, выкрашенным голубой краской, и растолкали по камерам. Якорев чувствовал, что соглашаться с любыми действиями милиционеров – значит принять лишение свободы и сотрудничать в этом лишении. Каждое соприкосновение с милиционерами он сопровождал протестующими комментариями: «Вы не имеете права отнимать документы», «Мне следует выпивать два литра воды в день. Обеспечьте, пожалуйста, нас всех водой», «Когда нам выдадут белье?» Подсознательным содержанием всех этих замечаний было: «Отпустите нас на волю, чтобы мы могли жить обычной нормальной жизнью, для которой здесь, в изоляторе, не создано необходимых условий».

Он нарывался, ждал ответа конвоиров и охранников, но те не реагировали на его слова вовсе или отвечали односложно. К удивлению Кости, его новые товарищи, которые шумно митинговали на площади, здесь разговаривали только друг с другом, в конфликт с милицейскими не вступали.

Арестованных по одному вызывали в маленькую комнату, где за письменным столом сидел немолодой офицер. Он задавал вопросы, неторопливо заполняя строку за строкой в протоколе: фамилия, имя, отчество, место учебы, место работы, дата рождения, привлекался ли раньше к ответственности… Бурча ответы, Костя представлял, как известие о его задержании доходит до матери, отца, деда, как об этом узнают на работе и в институте, как о случившемся расскажут Марьяне Силицкой и Кате Фонвизиной. Заполнив протокол, дежурный снял трубку и спросил: «Володя, эти твои не ушли? Пусть заглянут. Для изъятия». Через минуту дверь отворилась, и в комнату вошли два молодых смуглолицых мужчины. То ли дворники, то ли сотрудники столовой. Костю обыскали, вынули из карманов куртки, из рюкзака все, что оказалось при нем. Опять записывали в протокол: рюкзак серый, два отделения, телефон «нокиа», книга на английском языке (офицер старательно перерисовывал непонятное название: Richard Dawkins. The God Delusion[33]), таблетки «Линекс», ручка шариковая, игрушка мягкая (обезьяна). То, что милиционер видел, трогал, описывал обезьяну, подарок Марьяны, было неприятнее всего.