– Понимаешь, Паша, это не такой простой вопрос. Сколько людей должно остаться честными, чтобы ты… Хорошо, чтобы я не утратил смысл своей работы? Половина от всех? Каждый десятый?

– Не ты же учишь их нарушать закон. – Павел с удовольствием срезал с шарика крем-брюле стружка за стружкой. – Не знаю, сколько. Нет такой разнарядки.

– Но я не смог их научить соблюдать закон. А те, кто честен, – они благодаря нам честны или сами по себе? То есть несмотря на наши усилия?

– Казуистика это, – сказала Юля. – Сережа, вас все любят, вы на своем месте. Ешьте уже мороженое, наконец.

Тагерт послушно принялся за свою порцию.

– Какой-то заговор самообманов, – пробормотал он.

– Вкусно? – с нажимом спросил Павел.

– Ты не понимаешь.

К своему стыду, Тагерт чувствовал, что ему гораздо легче, возможно, просто оттого, что удалось выговориться. Или при помощи праведного Лота. А может, благодаря друзьям, которые не поддакивали, а, наоборот, спорили с ним, тем самым подкрепляя веру, которую Тагерт чуть не утратил? И еще его ждет Лия.

•

Впервые за многие годы он не хотел отпускать лето. Обычно уже в начале августа время тянулось, плавилось, лежало без движенья среди сохнущих трав или считало капли трехдневного дождя. Скорей бы сентябрь, в такт дождю барабанил он пальцами по столу, торопясь увидеть новые лица первокурсников, вышагивать между рядами, загадывать римские задачки, дирижировать хором: «О-эс-тэ-мус-тис-нтэ[35]».

Но такого лета, как нынешнее, не случалось никогда. Лето суеверного счастья, небывалого – потому и тревожного. Они виделись каждый день, почти каждый, но даже когда он держал Лию в объятьях, все равно скучал по ней, даже еще больше скучал. Жара, перекати-поля тополиного пуха, не разбирающие дороги, зыбкий отсвет воды на потолке – продолжение повышенной температуры чувств. Лето их понимало, обнимая, разбегаясь миллионами отзвуков, звеня подсказками и совпадениями. Избыток красоты в каждой былинке: смотришь на просвет через листки пастушьей сумки и кажется, что это связка крошечных воздушных змеев, сияющих, готовых к будущим полетам. Всех кошек кормить, всех собак приютить, голубей приголубить, в любви столько доброты, словно в глаза вселился бог.

Город утратил знакомые черты, громоздился легендой, веял будущими воспоминаниями. Всего чересчур много и катастрофически мало: нескончаемый день исчезает в мгновенье – и жалко его до слез. Близко к лицу ее лицо, и хочется утонуть в ее дыхании, пропасть, слиться, но только не переставать видеть, невыносимо не видеть. Слишком мало, слишком далеко – как минорно бывает счастье!