– Для двух учебников, выходит, места нет.

– Сергей Генрихович, прошу меня понять, это не инициатива библиотеки.

Круглое лицо Розы Ренатовны порозовело.

– И что же теперь будет с моей книгой? – спросил он почти без голоса.

Заведующая молчала.

– Ее сошлют за сто первый километр? Раздадут беднякам? Выбросят на помойку? Сожгут? Я хочу знать.

– Простите, я не знаю, как вам ответить, – мягко отвечала заведующая. – И не понимаю, чем провинилась. Мы всего лишь библиотекари, государственные служащие. Сходите в ректорат. В конце концов, это их решение.

Тагерт повернулся к двери. Сейчас он снова окажется в полутьме хранилища и увидит свои книги, которые вот-вот переедут на свалку. Уже взявшись за ручку, он произнес:

– Как это у нас в России вечно все, кроме верховного начальника – невинные дети? Кого ни возьми – он просто выполнял распоряжение. Что с такого спросишь? Он же просто солдат, а командуют генералы.

Роза Ренатовна молчала. Сергей Генрихович продолжал:

– И как потом себя чувствуют эти солдаты? Кем считают? Хорошими людьми?

Заведующая подняла голову и посмотрела ему в глаза.

– Как чувствуют? Прекрасно чувствуют. Моя мать при смерти, муж без работы, дочь школьница. Я единственная добытчица в семье. Что предлагаете сделать? Вы меня и мою семью возьмете на баланс? Возьмете? Тогда я с радостью откажусь и от этого подвала, и от ваших генералов. Нет? Не возьмете? Ну тогда извините, ваше презрение я уж как-нибудь переживу.

Выйдя из кабинета, Тагерт споткнулся об угол стеллажа. Он не хотел еще раз увидеть штабель из своих книг, и ему это вполне удалось.

•

Облака тянулись с востока, их тени плавно прыгали с крыш на проезжую часть, с лип и вязов на воду Яузы, за тенями гнались пятна, поля счастливого солнца. Из окон машины на перекрестке неслось: «Она хотела даже повеситься, но институт, экзамены, сессия…», и переходящие дорогу школьницы покатывались со смеху.

Беззаботность сентябрьского лета только сгущала мрак в глазах Сергея Тагерта. Повержен, загнан в ловушку – пора сдаваться и все силы посвятить тому, чтобы капитуляция выглядела достойно? Нет, сдаться невозможно. Достойная капитуляция – оксюморон, вроде «героической трусости». С чем ни подай свою уступку, от согласия несет предательством. Он просто не может преподавать по этой брошюре. Вот хирург не может делать операцию куском краковской колбасы, а он не может преподавать по пособию Воробеевой. Ну а она-то может? Получается, в умелых руках и колбаса – скальпель? Нет, не получается. То, что делают с помощью колбасы, хоть краковской, хоть докторской, – не хирургия. А чтение тупеньких фраз, составленных из латинских слов, не изучение латыни.