Первокурсница Нина Трощук, оглянувшись, подняла руку. Побледнев, она прошептала:

– Любовь – это сильная привязанность.

– Насколько сильная? – быстро спросила Маша Солоневич, насмешница и оппонент для всех, с кем ей случалось разговаривать.

Нина пожала плечами.

– Вот я привязана к воздуху, которым дышу, – продолжала Солоневич; теперь стало заметно, что на крупных зубах у нее поблескивает поясок брекетов. – Получается, у нас с воздухом любовь?

– Мы же говорим: «Ты мне нужен, как воздух», – возразила Лиза Никульшина; сегодня она была в белом свитере, белых брюках, белоснежных кроссовках. – По-английски есть такое выражение: ты отбираешь мое дыхание, you’ve take my breath away. Это тоже про любовь, между прочим.

– Поэзия это все, ерунда! – насмешливо сказала Маша Солоневич. – Если любовь так же физиологически необходима, как дыхание или кровообращение, чем объяснить, что в мире преспокойно живут миллионы нелюбящих людей?

– Почему физиологически? Я не говорила «физиологически».

Горецкий, который никому пока не признавался в любви, подумал, что все здесь: Лиза, эта первокурсница, вероятно, говорят о каких-то собственных историях – о чем еще можно говорить так пристрастно? А Машка Солоневич никогда не влюблялась, поэтому отрицает любые определения любви: мол, если со мной такого не происходило, значит, не такая это ценная вещь, ваша любовь. Интересно, что скажет Влада. Горецкий еще раз посмотрел на нее. Нарядная, но какая-то поникшая. Чем она расстроена?

Тем временем ведущий из своего угла предложил «очертить линию» и отсечь от любви все ложные смыслы. Руку поднял Антон Махов, Мишин однокурсник. Все в Антоше какое-то рыхлое, подумал Горецкий: длинные слипшиеся волосы, неспортивная фигура, вечно сонные лицо, голос и молчание. Причем если Антон молчит, кажется, он молчит о чем-то странном и идиотском. А когда откроет рот, думаешь: лучше бы уж молчал. Но Махов заговорил:

– Любовь – это, мне кажется, как договор дарения. Я дарю себя девочке или женщине… – По аудитории порхнули смешки. – А девочка дарит мне себя. Ежедневно и на всю жизнь.

«Хорош подарок, – подумал Миша и опять едва удержался, чтобы не фыркнуть. – Поглядел бы я на эту девочку».

– Хочешь сказать, что мужчина теперь в собственности женщины, а женщина – в собственности мужчины? – насмешливо спросила высокая девушка с мелкими чертами лица, сидевшая во втором ряду недалеко от окна.

Антон кивнул с таким простодушием, что Горецкому стало его жалко. Девушка же продолжала:

– А сам себе он уже не принадлежит – этот мальчик или там мужчина?