— Я понял, что ты замужем. Ты носишь кольцо на правой руке. Поэтому я и пригласил тебя сюда. Здесь нам никто не помешает поговорить.

— Мой муж Илья Вайсман известный пианист. Весной этого года он стал лауреатом конкурса Артура Рубинштейна. Сейчас на гастролях в Европе.

— Я слышал о нём. Прекрасный пианист. В чём же проблема?

— Я не совсем ещё осознала. Что-то надломилось в наших отношениях. Казалось бы, всё прекрасно, живи и радуйся. Но радости нет. Он где-то там, я здесь в одиночестве, хотя меня и окружает множество людей.

— Женщины нуждаются в любви, у них более тонкая душевная организация. Я тебя понимаю, Мира. Но не думай, что мы из другого теста. Мы тоже страдаем, печалимся и испытываем тоску одиночества, только редко кто из нас признаётся в этом.

— Ты, наверное, женат. У тебя ведь двое детей.

— Моя жена погибла в автомобильной аварии три года назад.

— Прости меня за бестактность.

— Ничего. Я уже свыкся с этим. Она ехала зимой из Бейт-Шемеша, работала там в промзоне на предприятии. На перекрёстке Самсон столкнулась с автомобилем, проезжавшим на красный свет. Похоронил её в Иерусалиме на кладбище Гиват-Шауль.

Появилась девушка с подносом и поставила на стол тарелки, пахнущие рыбой, жареным мясом и моцареллой. Они принялись за еду. Мира молчала, стараясь осмыслить сказанные им слова. Потом, чтобы развеять неловкое положение, призналась:

— Когда ты ушёл на лекцию, я выждала и зашла вслед за тобой. Я не ожидала, что ты такой молодой, а уже профессор.

— Я не так уж молод, мне сорок пять. Родился в Киеве, там кончил школу, а учиться поехал в Харьков. Поступил в физико-технический институт. Процентная норма существовала и там, но в институте ещё работали приличные люди, помнившие Ландау и Лифшица. Меня приняли. Потом аспирантура, защита кандидатской диссертации. Но в конце шестидесятых началась еврейская эмиграция. Тогда на собраниях осуждали людей, подавших заявление на выезд, и выгоняли с работы. Я выступил однажды в защиту одного доктора физмат наук, очень симпатичного, интеллигентного человека. Меня вызвали в первый отдел, предупредили. Но я уже не мог остановиться. Читал лекции отказникам, подпольно учил иврит. Подал на выезд, не надеясь, что получу разрешение. Но всё получилось. Я уехал один, а родители с сестрой репатриировались через пять лет, в семьдесят седьмом. Поселился в Иерусалиме. Меня приняли на кафедру в университет. Я написал ещё один докторат, несколько серьёзных статей, выступил с докладами на международных симпозиумах. А лет шесть назад мне присвоили звание профессора.