— Диего Ривера писал эти фрески шестнадцать лет, — рассказывала Анжела. — Он великий художник. Учился в Париже, дружил с Модильяни и Пикассо, но в Мексике работал, как монументалист. В то время в стране была очень популярна коммунистическая идеология. Ривера стал членом коммунистической партии. Вот смотри, на этой картине вверху Карл Маркс. Он показывает правой рукой, куда идти народу. А там индустрия, заводы и фабрики светлого будущего. Рабочий с молотом, носильщик с кирпичами на спине, сварщик с опущенным на лицо щитком. Оратор выступает. Над ним флаг Советского Союза. Там транспарант. А эту женщину ты знаешь?

Анжела показала на смуглое лицо внизу фрески. Илюша знал о ней, но забыл её имя.

— Она его жена, тоже художник. Не помню, как её зовут.

— Верно, Илья. Она — Фрида Кало, жена Риверы. Я понимаю, живопись — не твоя область искусства. У тебя, музыканта, другое пространство. Представляю, насколько оно огромно.

— Я у своего приятеля в Москве видел книгу о ней.

— Завтра мы поедем к ней в усадьбу и посмотрим её произведения в оригинале.

Они медленно поднимались по лестнице, Анжела комментировала, и перед

ним предстали картины тысячелетней истории Мексики, индейцы, испанцы в латах и на лошадях, знаменитые люди, полководцы и президенты.

— Великолепно. Мне всегда нравилось мексиканское монументальное искусство. Настенная живопись или, как её называют, мурализм поражает воображение.

— Ты ещё не видел Давида Сикейроса. Его росписи стоит посмотреть.

— У меня в Мехико три концерта. Я пробуду здесь шесть дней.

— Прекрасно. Мы с тобой завтра утром встретимся и обсудим нашу экскурсионную программу. А сейчас я просто покажу тебе город.

— Давай вначале пообедаем в гостинице. Я переоденусь, и мы поедем. В концертном зале мне нужно появиться в пять часов. У нас не так много времени.

Они вернулись в гостиницу. В ресторане на террасе, выходящей на Цокало, они заняли стол на двоих. Молодой проворный официант принял заказ, и Анжела попросила его на испанском обслужить их как можно быстрей. После почти трёхчасовой прогулки, они снова могли взглянуть друг на друга. Илюша с плохо скрываемым восхищением смотрел на её лицо, плечи и грудь, отмеченные таинственным благородством и изысканной красотой. Стол вскоре был накрыт, и они принялись за еду. Потом он пошёл к себе в номер, принял душ, одел чёрный концертный костюм, белую шёлковую рубашку с бабочкой, чёрные туфли и спустился в фойе, где ждала его Анжела.

— О, тебе идёт чёрный цвет, Илья.

— Ничего не поделаешь. Так принято одеваться музыкантам.