Об этой нашей встрече В.С. вскоре напишет: «Мы соединены памятью учителя, друга, вечно живого человека. Будем всегда помнить об этом»[921]. Так оно и случилось. У меня Яков Михайлович был университетским наставником, руководителем курсовых и дипломной работы. Как, однако, Захер сделался учителем и для В.С.?

Алексеев-Попов защитил кандидатскую диссертацию перед войной под руководством заведующего кафедрой новой и новейшей истории ЛГУ А.И. Молока; и тема диссертации об отношении рабочего класса и социал-демократии Германии к Парижской Коммуне была далека от круга интересов Захера, которого к тому времени репрессировали.

Но после войны, по возвращении в Одессу, обусловленном нимало состоянием здоровья[922], В.С. занялся общественной мыслью ХVIII века, эпохой Французской революции; и одним из толчков к этому оказались лекции Захера, которые в промежутке 1935–1938 гг. ему, будучи студентом, посчастливилось услышать. В посвящении к первой крупной публикации по новой теме говорилось: «Первому обратившему внимание советских историков на важность изучения истории “Cercle social” – в знак глубокой благодарности за интерес к изучению Великой французской революции, пробужденный Вами»[923].

Еще до реабилитации Захера В.С. и Раиса Михайловна Тонкова-Яковкина договариваются с престарелой мамой Якова Михайловича, продававшей в крайней нужде его материалы и книги, о приобретении части библиотеки. При этом они просили маму оставить сделанные в Париже фотокопии газет «бешеных» в уверенности, что те в первую очередь понадобятся Захеру по возвращении к науке и потому было бы «морально несправедливо», чтобы ими воспользовался другой исследователь[924].

В первом же письме В.С. сообщал как о «давнишней мечте» о желании установить контакт с Захером. Он хочет знать мнение признанного знатока Французской революции о своих неопубликованных работах. Одна из них «Якобинцы и якобинство в историко-политической оценке В.И. Ленина накануне и в годы первой русской революции»[925] имела особое значение в творческой судьбе В.С.

Несмотря на унифицирующее давление идеологического канона, существовали серьезные противоречия среди советских историков Французской революции, и в первую очередь они касались оценки якобинской диктатуры.

Понятие «революционно-демократическая диктатура» и сам термин вошли в употребление еще в 20-х годах, подвергшись типологизации в работах Фридлянда и Старосельского. Канонизированные ссылкой на Ленина в статье Лукина (1934)[926], с изданием тома истории Французской революции 1941 г. понятие и термин сделались установочными.