За декабрём наступил январь, за ним февраль, и в Биргит что-то изменилось самым неожиданным образом. Жгучая обида и ненависть к охранникам, гнев, который только и придавал ей силы, – всё это сгорело, не оставив ничего, кроме пепла.

Было странно не чувствовать ничего. Она слушала, как надзирательницы кричат на них по утрам, смотрела на их выпученные от ярости глаза и летящие слюни и думала: мне вас жаль.

Как поразительно необычно, как поразительно странно было это чувствовать после долгих лет ненависти, горечи и обид. И это стало освобождением. Как будто тяжесть, которую Биргит даже не осознавала, упала с её плеч; как будто повязка на глазах, о которой она не подозревала, исчезла, и она смогла видеть мир через совершенно другую линзу.

Она смотрела на охранников, патрулировавших лагеря, которые, подняв винтовки, стояли на сторожевых вышках, и думала: вы творите такое зло, что ваши души покрыты гораздо более страшными шрамами, чем моё тело.

Она думала о доме Бетси, и ей хотелось увидеть этот дом, увидеть, что мечта Бетси стала реальностью. Может быть, её сестре Корри это удастся.

В феврале по лагерю прошёл слух, что лагеря на востоке уже начали освобождать, что их переносят куда-то за сотни километров, чтобы спастись от приближающихся советских войск. Большинство заключённых погибали в пути.

– Так будет и с нами? – как-то вечером задумчиво спросила Биргит, сидя рядом с Лоттой.

– Только Бог знает, – ответила Лотта. – На всё Его воля.

– Может быть, твой охранник тебе поможет, – сказала Биргит скорее с надеждой, чем с сарказмом. Она знала, что Лотта по-прежнему приходит к охраннику, который пусть и эгоистично, но спас жизнь им обеим. Она знала и то, что у её сестры не было выбора. Она только надеялась, что это не слишком сильно скажется на состоянии Лотты.

– Я так не думаю, – ответила Лотта, опустив взгляд.

– Ты… – Биргит замялась, подбирая слова. – Он тебе небезразличен, Лотта?

Лотта быстро подняла глаза, выражение её лица стало настороженным, прежде чем она поняла, что Биргит говорила искренне. Некоторые женщины, несмотря ни на что, привязывались к своим любовникам из СС. Биргит не стала бы винить Лотту, если бы так случилось и с ней. Может быть, он был к ней добр или, по крайней мере, добрее других.

– Он мне небезразличен, как все люди, – спокойно ответила Лотта. – И мне жаль его как человека, который сломлен и отчаялся.

– Но не более того?

– Я не люблю его в том смысле, в каком женщина может любить мужчину, – сказала Лотта, и в её голосе послышалась холодность, какой Биргит раньше не слышала. – Нет, дело не в этом. – Она чуть помолчала, глубоко вдохнула. – Но я не испытываю к нему зла. В моём сердце больше нет места гневу.