Первую многоактную пьесу я написал, когда мне было девятнадцать лет. Первый мой спектакль я увидел, когда мне было двадцать шесть. К счастью, тексты не сохранились. Потом я написал еще дюжину пьес—и все впоследствии уничтожил.
Материал и форма этих ранних работ были заимствованными, они тесно перекликались с господствующей тогда манерой и способами постановки на американской сцене. Я имею в виду то, что называют театром иллюзии, то есть пьесы натуралистические по содержанию и стилю и романтические по общему подходу. Физическая среда такой драматургии представляет собой сценический ящик, как правило комнату, в которой нет четвертой стены, так что зритель имеет возможность «подсмотреть», что происходит с «реальными» людьми на сцене.
Такие спектакли с их «подражанием жизни» постепенно перестали удовлетворять меня. Они не могли выразить то, что я хотел сказать на театре. В ту пору я еще не знал, как преодолеть узость романтико-натуралистического и псевдореалистического театра иллюзии. Я сознавал—пусть не так ясно, как теперь,—что хочу писать пьесы, в которых движущей силой характеров было бы столкновение идей, а не одних лишь эмоций.
Форма определяется содержанием и тем, какую функцию она призвана выполнять. Я искал формы, созвучные моему материалу. Я добивался свободы и пластичного использования игровой площадки, чего не мог дать сценический ящик. Я начал напряженно штудировать Шекспира. Я и по сей день испытываю глубочайшее его влияние, а также стилистики библейских сказаний— беспощадно объективного и открытого способа повествования. Занятия елизаветинцами, греческим театром, изучение устройства римского амфитеатра—все это постепенно привело меня к тому, что в 1933—1934 годах я назвал «пространственно-временной сценой», то есть к концепции гибкого использования сценического времени и пространства.
В 1939 году я начал работать над пьесой «Светильник, зажженный в полночь». В этой вещи мне впервые удалось добиться искомого слияния содержания и формы. Характеры драмы втянуты в схватку вокруг коренных философских понятий, и пластичное использование пространства и времени оказалось для меня наилучшим средством выразить конфликт идей.
Тогда-то у меня и возникла потребность создать драматический цикл, чтобы еще глубже проникнуть в эту концепцию театра.
Предполагалось, что цикл будет иметь одну главную тему, но каждая пьеса должна быть самостоятельным, законченным произведением, рассматривающим эту общую тему с какой-то особой точки зрения.