После еды он вытащил рукопись и карандаши и начал по привычке читать.

В Йоханнесбурге ему пришлось ждать почти четыре часа. От усталости болела голова. Он заказал кофе, сел у окна с видом на летное поле и самолеты, но слишком беспокоился и не смог просидеть долго на одном месте.

Зажав под мышкой портфель, он отправился бродить по аэропорту. Тот оказался не слишком большим, особенно по сравнению со Схипхолом или аэропортом во Франкфурте.

Несколько раз он доставал из внутреннего кармана конверт и смотрел на фотографию своей солнечной царицы. В одном из магазинчиков он купил переходник, подходящий для розеток в Южной Африке и Намибии, и шляпу от солнца. Солнце там наверняка будет ярким. Он надел шляпу, посмотрел в зеркало и решил ее купить. Она шла Хофмейстеру, придавала ему какой-то шарм.

Теперь он стал мужчиной в шляпе.

К выходу на посадку он отправился очень загодя.

Стюардесса из наземного персонала сказала ему:

— Мы еще не начали посадку, подождите минут пятнадцать.

Он отошел на пару шагов и стал ждать.

Она посмотрела на него, эта девушка в форме, а потом спросила:

— Летите в Намибию в отпуск?

Он достал из кармана конверт.

— Я еду к моей дочери, — сказал он по-английски. И показал ей снимок.

— Какая красивая девочка, — улыбнулась она. — Вас можно поздравить с таким ребенком. У нее такие живые глаза.

Он тоже взглянул на снимок, вероятно, чтобы тоже убедиться в живости глаз Тирзы.

В автобусе, который вез пассажиров к самолету, он обратил внимание, что люди вокруг изменились. Они все еще были белыми, но это были уже другие белые. Другая одежда, другие лица, даже двигались они по-другому. Он слышал вокруг немецкую речь, люди говорили на африкаансе, на итальянском, кто-то — на английском.

В самолете он сидел рядом с итальянцем, который путешествовал с группой туристов. Итальянец изучал путеводитель и время от времени что-то подчеркивал шариковой ручкой.

К удивлению Хофмейстера, во время этого короткого перелета им тоже принесли обед. Мясо с бобами. Он съел лишь пару бобов, у него не было аппетита.

— Первый раз? — спросил итальянец, когда у них забрали подносы, на английском, который было почти невозможно разобрать.

— Что в первый раз?