По гарнизону ходили страшные слухи о том, что именно происходит в этом брюхе. Будто бы люди оказывались в вечно сужающейся норе, которая начиналась у Многожёна Шавкатовича в животе и продолжалась в таких глубинах, о которых лучше не думать.

Димитрий Димитриевич разработал целую процедуру принесения жертв. Обречённый – солдат, офицер или подсобный рабочий – являлся на плац заранее и томился, часами ожидая своей очереди.

Смысл этого ожидания состоял в том, что вечно голодному Многожёну Шавкатовичу приходилось сначала принюхиваться к страхам своей жертвы, а только потом её поедать. Тактика Димитрия Димитриевича сработала: стоящие в очереди обречённые и находящийся поблизости барак с перепуганными солдатами постепенно пробудили у Многожёна Шавкатовича вкус к психическим излучениям и он вскоре почуял аппетитные ручейки душевных энергий, пробивающиеся к нему с Земли, где о нём узнавало всё больше людей.

Художник, знакомый Воянинова, изобразил грядущую Евразийскую империю в виде бесконечной площади, застроенной множеством похожих на кремлёвские башен шоколадно-золотистых тонов. Над башнями горели багровые звёзды и летали звездолёты, а поверх всего парил циклопический Многожён Шавкатович в белом френче генералиссимуса.

Сектанты-историки из Пединститута считали Многожёна перерождением Ивана Грозного и сочиняли о нём баллады.

Пенсионерам рассказывали историю о том, как героического большевика Многожёна расстреляли белогвардейцы, но он был воскрешён секретными учёными по личному приказу товарища Сталина.

В Иране Многожёна Шавкатовича считали выдающимся террористом, наводящим ужас на американских империалистов и израильских сионистов.

В Израиле у Многожёна Шавкатовича тоже нашлись поклонники, объявившие его великим раввином и толкователем Гемары. Для издания о нём книги они даже взяли приличную ссуду в банке. Часть ссуды позднее была вложена в производство ромашкового чая, причём на упаковках предполагалось изобразить летящего Многожёна Шавкатовича. Книгу позже так и не издали, а вот производство чая расцвело, правда, вместо изображения Многожёна Шавкатовича на чайных упаковках оказались банальные ромашки.

От чрезвычайного разнообразия излучений, которые впитывал в себя Многожён Шавкатович, он находился в несколько обалдевшем состоянии. Несмотря на это, а может быть, и благодаря этому в его лице появилось что-то неопределённо-начальственное, львиное, напоминающее ассирийские барельефы. Многожён Шавкатович даже пробовал рычать как лев – вначале стесняясь, по ночам, но вскоре всё громче и всё увереннее, в любое время суток. Теперь мелочные и неприятные стороны его характера начинали выглядеть по-иному: его тупость и эгоизм могли показаться величественными, а примитивная хитрость могла сойти за некую дальновидность.