Сердце Константина Сергеевича стало изумительно прекрасным. Леонида захлестнула ослепительная волна, и на его глаза навернулись слёзы.

– Погоди, – прошептал он, задыхаясь.

Но Демидин его не услышал.

– Понимаешь, в чужом сне я увидел… – продолжил было он.

– Подожди… – Леонид умоляюще поднял руку. – Пожалей меня, друг… – попросил он. – Не рассказывай мне пока об этом, потому что я человек нечистый.

Бунт

Бунт

Была у Григория Илларионовича шальная мысль прокрасться к поцелуйному болоту и там по-гусарски сгинуть от наслаждения, но ничего из этого не вышло, потому что охрана его прогнала, угрожая побить прикладами. Потом он подумывал о том, чтобы в ночь перед казнью напиться до беспамятства, но не решился проспать назначенное время. Так он и промаялся всю ночь на своём диване.

Наутро он пришёл к Наине Генриховне прощаться, и такой тоскливый страх был в его глазах, что ей захотелось обнять его, хотя она, конечно, сдержалась. А Литвинов был затравлен до того, что был рад даже её сочувственному взгляду, как был бы рад любой крупице человеческого тепла.

«Как бы шёл на смерть Димитрий Димитриевич?» – подумала Наина Генриховна и решила, что уж этот волчара не стал бы искать жалости к себе. А Григорий Илларионович, столько лет проживший в Уре, столько жестокостей совершивший сам и, казалось бы, ничего ни от кого не ждущий, всё-таки к ней тянется.

– Пора, – сипло сказал Литвинов, и она протянула ему руку для рукопожатия.

Он помедлил ещё несколько долгих секунд и сказал почти беззвучно:

– Эх…

Поверх его кителя болтался ненужный спортивный свисток. Он жалко улыбнулся, вставая. Она тоже жалко улыбнулась в ответ. Литвинов вытер рукой глаза и вышел.

Его шаги затихли в пустом коридоре, а Наина Генриховна осталась сидеть в своём кресле.

– Чёрт! – вдруг зарычала она и шарахнула по столу кулаком с такой силой, что толстая дубовая крышка треснула.

На ближайшей полке вдребезги разлетелась фарфоровая кошка. Наина Генриховна встала и отправилась на плац.

Она пришла туда, когда Литвинов уже стоял неподалёку от самодовольного Многожёна Шавкатовича. Григорий Илларионович болезненно морщился, жевал губами и щурился, глядя на невзрачное солнышко. Китель он снял, сложил его и положил рядом прямо на плац и теперь, в исподней майке и галифе, стал похож на белого офицера, которого вывели на расстрел.